— Прекрати, — выдыхаю я.

— Я люблю тебя, детка.

— Я тоже тебя люблю, — всхлипываю я, утыкаясь лицом ему в грудь, и Табс, пользуясь случаем, начинает лизать мне лицо, и слезы перерастают в смех.

Кентон снова наклоняет мою голову назад, целуя меня.

— А где его конура? — спрашивает он, отстранившись.

— Конура? — ошеломленно уточняю я.

— Где он будет спать, — подсказывает он.

— О, я купила ему подстилку, — я указываю на большую пушистую собачью подстилку, которая лежит посреди комнаты, куда ее, без сомнений, перетащил Табс.

Кентон смотрит на меня, потом на подстилку и вздыхает.

— Возьми его поводок и ошейник.

— Зачем? — спрашиваю я, подходя к пакетам, которые положила на кровать со всеми его вещами. Я копаюсь в них, пока не нахожу голубой ошейник со стразами и подходящий поводок. Оборачиваюсь и, склонив голову, снимаю бирки с обоих предметов.

— Черт возьми, нет!

Я вздрагиваю от его голоса и поднимаю голову.

— Что?

— Он же мальчик!

— Знаю, — говорю. — Поэтому и купила голубенький. — Я демонстрирую ошейник и поводок.

— На нем же стразы!

— Девушка в зоомагазине сказала, что они популярны. Я даже купила ему пару голубых костюмчиков.

— Так, нам нужно сделать две остановки — одну до доомагазина «Петко», а вторую — там, где, черт возьми, ты купила все это дерьмо, чтобы мы могли его вернуть.

— Нам не нужно возвращать его вещи!

— Сегодня на улице было 37 градусов, влажность восемьдесят процентов. Он весь в меху. Когда, черт возьми, ему носить вещи?

Это хорошее замечание, но я не собираюсь сдаваться; вещи, которые я купила, очень милые.

— Он может носить их дома. — Я пожимаю плечами и иду к нему с расстегнутым ошейником, чтобы надеть на шею Табса.

— Он не будет ходить по дому в одежде, — Кентон качает головой, вырывает у меня из рук ошейник и передает мне Табса.

Я поворачиваюсь и смотрю, как он возвращается к пакетам с вещами, которые я купила, просматривает их и все время что-то бормочет. К тому времени, как он заканчивает, единственное, что он оставляет, — это собачий корм.

— Пойдем. — Он кладет руку мне на поясницу, выводит из комнаты, и мы спускаемся вниз, к машине.

Когда возвращаемся вечером домой, у Табса есть новый домик, несколько игрушек и простой черный поводок с ошейником, но я вышла из магазина с новым поводком с голубыми сердечками, к огромному неодобрению Кентона.

***

— Останови его, — кричу я, бросаясь за Табсом, который убегает от меня с одним из моих лифчиков в пасти.

Кентон преграждает ему путь и наклоняется, поднимая меховой комочек, который все еще грызет мой лифчик, а когда Кентон пытается отобрать его, Табс начинает вести себя так, словно это игра в перетягивание каната.

— Плохой щенок, — ругаю я, разжимая пальцами его челюсти и хватая свой лифчик, который теперь покрыт собачьей слюной. — Это не смешно, — огрызаюсь я Кентону, когда тот хохочет.

Я возвращаюсь в ванную, бросаю лифчик в корзину и достаю новый из ящика с нижним бельем.

— Я же говорил тебе, что от щенка одни хлопоты, — напоминает он, входя в ванную следом.

— Знаю, но он такой милый, — говорю я, перекидывая бретельки лифчика через плечи и застегивая его на спине.

Он снова смеется, но на этот раз вибрация смеха касается меня, когда он обнимает меня за талию.

— Ты уверена, что тебе нужно на работу? — спрашивает Кентон, целуя меня в шею.

— Хотела бы я этого не делать. — Я поворачиваю голову в сторону, подставляя шею под его губы.

— Оставайся со мной дома.

Я слышу мольбу в голосе и поворачиваюсь в его объятиях, глядя ему в глаза. Знаю, что после того, что случилось с Софи и Нико несколько недель назад, он был на взводе и не хотел, чтобы я находилась слишком далеко от него, и это неудивительно. Проблемы у кого-то, кого ты знаешь и о ком заботишься, а затем помощь в его спасении, на любого бы так повлияли.

Я пыталась заверить его, что ничего подобного со мной не случится. Копы все еще ищут киллера, но люди, которые его наняли, дали слово, что меня нет в его списке, и как бы глупо это ни звучало, я им верю. В конце концов, это они ему заплатили. Но мы с Кентоном поговорили, и он знает, что, если этого парня поймают, я буду свидетельствовать против него. Я никогда не заключала никаких сделок, и никак не могла отказаться стать единственным человеком, который поможет семьям тех пяти человек, которых хладнокровно убили.