— Джереми Рокфорд.

— А? Вы его знаете? Где он?

— Однажды я встречал его и недавно мог на него взглянуть, достаточно, чтобы убедиться. Requiescat in pace.

— Да? Вот, черт. Я надеюсь, его смерть не была тихой.

— Его смерть не была тихой. Фрайдэй, я не сказал тебе всего, что знаю…

— Вы никогда этого не делаете.

— …потому что я хотел сначала услышать твой отчет. Им удалось нападение на ферму, потому что Джим Пруфит отключил всю энергию как раз перед началом атаки. Поэтому у нас было только личное оружие тех немногих, кто носит его на ферме, а большинство не имело ничего, кроме собственных рук. Я отдал приказ на эвакуацию, и большинство из нас скрылось через туннель, вырытый и замаскированный во время переоборудования дома. Я скорблю и горжусь тем, что трое наших лучших людей, те трое, кто был вооружен, когда на нас напали, вызвались сыграть Горация на мосту. Я знаю, что они погибли, потому что я держал туннель открытым, пока не определил по звуку, что в него вошли преследователи. Потом я его взорвал.

Несколько часов ушло на то, чтобы собрать достаточно людей и организовать контратаку, особенно на поиски достаточного числа машин. В принципе, мы могли бы атаковать и без них, но нам нужна была хотя бы одна, чтобы вывезти тебя.

— А как вы узнали, что я жива?

— Так же, как и то, что в эвакуационный туннель вошли, причем не наш арьергард. Аппаратура для слежки. Фрайдэй, все, что сделали с тобой, что сделала ты, все, что ты говорила и что говорили тебе, было перехвачено и записано. Я не мог следить за передачей лично — я был занят подготовкой контратаки — но самое важное прокрутили для меня, как только у меня появилось время. Позволь мне добавить, что я горжусь тобой.

Зная, откуда какой идет сигнал, мы выяснили, где они тебя держат, что ты закована, а также сколько человек в доме, где они, когда они успокоились и кто не ложился спать. Вся информация передавалась на командную машину, и я знал, что происходит в доме, до самого начала атаки. Мы напали — то есть, они напали — наши люди. Я не вожу людей в атаку, ковыляя на костылях; у меня в руках дирижерская палочка. Наши люди напали на дом, вошли внутрь, четыре специально назначенных человека подобрали тебя — у одного из них в руках были только кусачки — и через три минуты одиннадцать секунд все были снаружи. Потом мы подожгли дом.

— Босс! Вашу замечательную усадьбу?

— Когда тонет корабль, никто не спасает скатерти из кают-компании. Мы никогда не смогли бы пользоваться этим домом снова. Мы сожгли дом, и тем самым уничтожили множество секретных и полусекретных приборов. Но, что самое важное, уничтожив здание, мы быстро избавились от тех, кто узнал его секреты. Наш кордон был на месте до того, как мы использовали зажигательные средства, а потом все, кто пытался выйти из дома, были убиты.

Именно тогда я и увидел твоего приятеля Джереми Рокфорда. Ему подпалили ногу, когда он пытался выйти через восточную дверь. Он двинулся назад, передумал, снова попытался бежать, упал и оказался в ловушке. Судя по звукам, которые он издавал, смерть его не была тихой, будь уверена.

— Гм. Босс, когда я сказала, что хочу его наказать, прежде чем убить, я не имела в виду, что сожгу его живьем или сделаю что-то настолько же ужасное.

— Если бы он не вел себя, как лошадь, бегущая назад в горящую конюшню, он бы умер как все остальные… быстро, от луча лазера. Стреляли без предупреждения, потому что пленных мы не брали.

— Даже для допроса?

— Сама по себе эта идея неверна, я требую брать пленных. Но, дорогая моя Фрайдэй, ты не знаешь, какая была эмоциональная атмосфера. Все слышали записи, по крайней мере изнасилования и третьего допроса, с пытками. Наши ребята и девочки не брали бы пленных, даже если бы я приказал. Но я и не пытался. Я хочу, чтобы ты знала о том глубоком уважении, которое питают к тебе твои коллеги. В том числе и те, кто никогда тебя не встречал и вряд ли когда-нибудь встретит.

Босс протянул руку за костылями, с трудом поднялся на ноги.

— Я сидел на семь минут больше, чем мне разрешили врачи. Мы поговорим завтра. Теперь ты должна отдыхать. Сейчас придет медсестра, которая поможет тебе уснуть. Спи и поправляйся.

Несколько минут я была наедине с собой. Я провела их, сияя от радости. «Глубокое уважение». Если вы никогда не были одним из них и никогда не сможете стать, подобные слова значат все. Они меня так согревали, что я не особенно переживала из-за того, что я не человек.

Когда-нибудь я все-таки босса переспорю.

Но не надо сидеть и ждать этого, затаив дыхание.

Бывали дни, когда ему не удавалось переспорить меня — когда он не приходил ко мне.

Все началось с разногласий по поводу того, сколько времени я должна оставаться в терапии. Я уже через четыре дня почувствовала, что могу отправляться домой или на работу. Хотя у меня пока не было желания ввязываться в драки, я могла заниматься легкой работой — или поехать в Новую Зеландию, как собиралась с самого начала. Все мои болячки заживали.

Их было не так уж и много: куча ожогов, четыре сломанных ребра, переломы левых малой и большой берцовых костей, множественные переломы костей правой стопы и трех пальцев левой, трещина в черепе без осложнений, и (противно, но на работоспособности не скажется) отрезанный сосок правой груди.

Последнее, ожоги и поломанные пальцы — это все, о чем я помню; остальное, должно быть, случилось, когда меня что-то отвлекло.

Босс сказал:

— Фрайдэй, ты знаешь, что на регенерацию соска уйдет по крайней мере шесть недель.