Спустя некоторое время комочек зашевелился, и с камней на лапы поднялась лисица.

Ну да! Она и есть!

Это был редкостный зверь – землисто-черная на вид, густошерстая, с огромным пушистым хвостом и явно чертовски нервная. Частыми резкими прыжками она заскакала с пустоши прочь.

Человек рванулся за ней.

И все произошло именно так, как он предполагал: лиса метила прямо в поднятое ветром снежное облако. Прежде чем пурга проглотила ее, лисица на миг остановилась и оглянулась на человека.

И опять сорвалась с места – только ее и видели.

В воздухе свистело и выло.

Рядом с человеком пронеслась куропатка – ее тащило ветром. За ней проследовал сокол – летел высоко, уверенно и ровно взмахивая крыльями.

Отвернувшись от налетающих порывов, человек поплотнее укутал шарфом шею и, чтобы сумка получше прилегла к бедру, трижды обмотал ее лямку вокруг правой руки.

Теперь он был готов к буре.

Он продирался сквозь сплошную пелену.

Сначала у него под ногами были голые камни и идти было сравнительно легко, но вскоре камни сменил снег и двигаться стало намного труднее.

Человеку ничего не оставалось, кроме как довериться прежнему внутреннему подсказчику: «Лисица может по-детски испугаться непогоды. Она зароется в сугроб или втиснется в какую-нибудь расщелину, заберется туда, где потеплее, и будет лежать там, пока буря не стихнет».

Теперь было самое время сократить между ними расстояние.

Человек медленно, пядь за пядью, проталкивался вперед.

Когда ему показалось, что лисица была уже где-то совсем рядом, снег под его ногами вдруг стал гораздо глубже. Теперь он доходил ему до самого паха, а еще через пару шагов человек застрял окончательно.

Он был не в силах двинуться ни вперед, ни назад и совершенно ничего не видел.

Пурга обступила его со всех сторон, сверху, снизу…

День клонился к вечеру, а буря все крепчала. Холод забрался под одежду, хоть та и была добротной. Человек так замерз, что стал дрожать – себе для согрева.

Рассудив, что будет лучше, если его всего целиком занесет снегом, он стал осторожно покачиваться из стороны в сторону, тем самым помогая пурге выстраивать вокруг него непродуваемую снежную скорлупу.

Человек был среднего роста, кряжист и толстоват в груди. Лицо с крупными чертами, лоб не особо высокий, однако широкий – он-то и придавал характер всей его внешности. Из-под тяжелых сросшихся бровей выглядывали глубоко посаженные маленькие глаза цвета стали, над верхней губой торчал большой мясистый нос. Какими были его щеки и подбородок, угадать было трудно из-за густо покрывавшей их темно-рыжей с проседью бороды, спускавшейся до самой его груди. Волосы были землистого цвета, их тоже уже кое-где посеребрила седина. На левой ноздре виднелась крупная выпуклая родинка.

Да, таким был застрявший в сугробе человек.

Ночь была холодная и особенно долгая.

Но вот наконец человек разломал защищавшую его снежную корку. И возблагодарил Ветер и матушку Порошу за то укрытие, которое они соорудили для него на этом живописнейшем клочке земли: с того места, где он сидел, увязнув в сугробе, взору открывались безбрежные, искрящиеся белым инеем пустыни.

Человек принялся щипать себя и тискать, втирая в мышцы рук тепло, а покончив с тем, надел рукавицы и, оперевшись руками о наст, поднялся со своего снежного трона.

Что и говорить – он был счастливчик!

Закинув на плечо ружье и сумку, человек, не останавливаясь, прошагал до скалы Лоуваклёп, сохранившейся еще со времен ледниковой эры. Плоская, как ладонь, скальная вершина залегала высоко в горах, и на ней никогда не удерживался снег.

Поднявшись туда, человек снял с себя поклажу, варежки, кожаные башмаки, вязаные носки и разложил все это рядом для просушки. А затем (черт его подери!) он снял с себя все до последней нитки и сидел там в чем мать родила – в одной только коже!

Вот он – сын Земли, дочери Солнцевой.

В животе заурчало, и человек вспомнил, что был голоден. Перед самым выходом на охоту он под завязку наелся вареной рыбы, но с тех пор у него во рту не побывало и крошки, а ведь прошло уже не меньше двадцати часов.

Время от времени он, правда, подкреплялся льдинками, однако пища эта была однообразной и неосновательной.

И он открыл свою сумку: в ладонь толщиной бараньи бочки, сушеная тресковая голова, ржаные лепешки, добротно смазанные кислющим, как уксус, овечьим маслом и увенчанные шматками бараньего рулета, вымоченная в молочной сыворотке кровяная колбаса, вяленая рыба, густая овсяная каша со скиром и кусочек коричневого сахара.