— В нашем кандидате заинтересовано слишком много, очень важных персон. Не только в этой стране, но и во всем мире. Он прекрасно зарекомендовал себя, работая в «Трехсторонней комиссии».

— О нет, Джордж, я не об этом. Я хочу сказать, что Америка не может позволить себе такой прецедент, как победа независимого кандидата. Люди должны чувствовать, что политические устои этой страны незыблемы. Ну, хорошо, пусть сегодня победит сенатор. Я ничего не имею против, в конце концов, он стопроцентный американец. Да и он не одинок. Мы все его хорошо знаем и уважаем. Но если так пойдет дальше? Завтра президентом Соединенных Штатов станет какой-нибудь ненормальный проповедник, Джонс или этот Бха... как его? А послезавтра —коммунист?! Мы видим на примере Европы, что это вполне реально. Сколько раз после войны только мощь и влияние Соединенных Штатов удерживало Францию и Италию от коммунистического сумасшествия? Мы не можем себе позволить потерять эту страну. Поэтому сенатор должен перестать быть кандидатом в прецеденты.

(Смеются.)

— Прекрасно сказано, магистр.

— А вы что скажете, брат мой?

— Незыблемость политической системы Америки угодна Великому Архитектору Вселенной. Пусть будет так.

Москва. 11 апреля 1999 года. 1.52.

Ночью отдохнувший Илья снова занял свой боевой пост. Теперь он взялся за сочинение на тему «Беседы грасовцев в беседке», для чего вооружился несколькими журналами и сборниками анекдотов. Он работал с увлечением, время от времени тихонько посмеиваясь. Далеко за полночь монитор телекамеры, нацеленной на чугунные ворота особняка, зафиксировал какое-то движение. Большаков настороженно присмотрелся, но тут же облегченно вздохнул, узнав в человеке, двигавшемся по дорожке, Борисова. Он машинально обежал взглядом два соседних монитора и убедился, что шефа никто не собирается подстрелить из-за кустов на входе в здание. Совершенно успокоившись, он протянул руку к кнопке электронного замка, но, следуя инструкции, нажал её только после того, как Борисов зашел в стеклянный тамбур. Стоявшие там замаскированные старым хламом приборы зафиксировали излучение различных участков тела и органов вошедшего, компьютер сверил их с имевшимися данными и вывел в уголок экрана цифру «1», давая знать оператору, что к внутренней двери подходит не какой-нибудь агент-двойник, а майор Борисов собственной персоной.

Большаков не страдал манией преследования, просто он знал, что если нажмет кнопку десятью секундами позже, то начальник коротко буркнет что-нибудь недовольное, но если Илья, упаси Господи, откроет ему дверь десятью секундами раньше... неприятностей не оберешься, нахлобучка будет ого-го.

Прислушиваясь к знакомым шагам на лестнице, старлей невольно улыбнулся, словно в дом возвращался суровый, грубоватый, но заботливый и любимый своими чадами глава семейства. Большаков обладал способностью прекрасно чувствовать эмоции окружающих и знал, что несмотря на строгость и внешнюю мрачность, его, Илюшу, бездетный Борисов любит, как любят сына, капризного, одаренного, младшенького. А Большаков обычно очень хорошо относился к тем, кто его любил. Тем не менее батарею пивных бутылок он поспешил спрятать.

Его «бункер», несмотря на свою сверхсекретность, был своеобразным центром ГРАСа, не только информационным, но и центром сборищ. Сюда сходились провода сотен устройств и систем, сюда вольно и невольно сбредались по несколько раз в день все коллеги Большакова. Заходя в штаб, сюда первым делом направлял стопы Борисов.

Майор уверенной рукой набрал нужные цифры и вошел в «бункер». Илья ждал его стоя, внимательно глядя в лицо. Юрий Николаевич оставил вещи у двери, подошел к нему и протянул руку. Выражение радости от состоявшейся-таки встречи ограничилось крепким рукопожатием. Громкие слова типа «обязан жизнью» в ГРАСе вообще были не приняты.

— С возвращением.

— Спасибо. Все нормально?

— Да вроде бы... Виталий и девушка здесь. Дрыхнут.

— Где?

— Она —у него, он — в дежурке. А где Ренат?

— Не пришел на встречу.

Вот оно. Теперь они оба поняли причину беспокойства друг друга и неуверенности, сохранявшейся у обоих на лице. Помолчали. Потом Борисов сказал:

— В суматохе не придумал ничего умнее возвращения... Что бы ему стоило позвонить, а? Будет впредь мне наука. Будем готовиться ко всему. Но мы ведь раньше так не работали, на своей-то земле...

— Да скорее всего, он просто выполняет приказ. Раз вестей нет —значит, едет назад.

Большаков опустил взгляд, он чувствовал, что майор не сводит глаз с его лица.

— Ну, давай, Нострадамус, соберись...

На этот раз Большаков поднял очи и произнес:

— Надо подождать.

—Добро. Ну а ты чем занимаешься?

Большаков рассказал об аппаратуре, которую они с Ахмеровым обнаружили в беседке и у майора в кабинете.

— Ренат сказал, что беседку можно полностью поставить под контроль, а вот тот жучок, который стоит у вас, очень тонкой работы, его надо либо звукоизолировать во время важных разговоров, либо просто в вашем кабинете о секретах не беседовать.

— Вот суки... —сказал майор. —Ладно, совещаться будем в библиотеке. Звукоизоляция и все эти твои выкрутасы с подложной акустической реальностью —это, конечно, не на каждый день. Игра не стоит свеч, дешевле просто не трепаться где не надо. Но для оперативной работы может пригодиться. Или просто для того, чтобы иногда... как это вы говорите? «Прикалываться»?

— Еще говорят «стебаться».

— Хорошее слово, —одобрил Борисов. —Особенно без первых двух букв. Ну, покажи, чего наработал...

Большаков сел, пощелкал клавишами, потом переплел руки на груди, прислушиваясь. Из колонок послышался голос Борисова: «Вообще, работой Большакова я очень доволен. Думаю, объявить ему благодарность. А? Что ухмыляетесь? Что смешного? Я оч-чень рекомендую некоторым остолопам вроде прапорщика Ахмерова брать пример со старшего лейтенанта Большакова! Вопросы есть? Нет. Вот так».

Майор, вслушиваясь в свой голос, изумленно посмотрел на Илью. Большаков скромно потупился и вообще весь был —воплощенная невинность.