– Пап, почему Ксюшу никто не возьмёт к себе? Она ведь такая хорошая девочка!

– Мих, не каждый возьмёт чужого ребёнка.

– Почему?

– Дети – это лучшее, что с нами случается. Но они даются один раз и ненадолго. Настя, например, уже выросла, и она совсем отдельный, взрослый человек.

– Ну и что? Она же наша!

– Она своя собственная Настя. Хотя и немножко наша, конечно. Она прекрасная, мы её любим, но у неё своя жизнь, мы можем только наблюдать и помогать, если попросит. Ребёнок – это как бы часть тебя. Взрослый, даже если ты его очень любишь, другой человек. Это трудно объяснить, ты это сам поймёшь, когда у тебя будут дети.

– А я хорошая часть тебя?

– Самая лучшая! – сказал я честно. – А про Ксюшу… Не каждый может взять и сделать частью себя то, что не было ей изначально. Прижать к себе, но не задавить.

– А ты бы смог, пап?

– Не знаю, Мих. Но я бы попробовал, точно.

– Ты бы смог, ты самый лучший папа.

– Спасибо, Мих. Пора спать тебе, дружок, – я погасил проекцию.

– Посидишь со мной?

– Немножко. У меня ещё есть дела сегодня.

Когда он засыпает, осторожно целую лохматую макушку и тихо ухожу. Он хороший, мой Миха.

Чей бы он ни был.

***

– Кто у нас сегодня? – зачем-то спрашиваю я Нетту, хотя и так знаю.

– Фигля, зверушка норная. Уже в капсуле.

– Охти мне, – я начал раздеваться.

– Охтимнечки! – подхватила Нетта.

Фигля – не самый тяжёлый пациент… Нет, не буду радовать Микульчика – не пациент. Иначе я должен был бы передать её врачам.

Она скорее попала в беду, чем больна. А в бедах я разбираюсь получше многих. На мой взгляд, ушибки вообще нормальные, проблема не с ними, а с их реальностью. Или, как вариант, с нашей.

– Привет, Фигля.

Девушка лежит в каменном гробу в суровом подземном склепе, обряженная как невеста. Бледная, с монетами на закрытых глазах. Здесь холодно, пахнет старой пылью и плесенью, где-то капает вода. Вечный, никогда не догорающий факел на стене потрескивает. Он него тянет дымом и горящей смолой, если сунуть палец – обожжёшься. Капсулы – сильная штука.

– Пришли?

Фигля садится в гробу, как панночка из старого кино, смаргивает с глаз монеты. Одна из них катится со звоном по каменному полу.

Со мной Нетта. Здесь её можно обнять, что я с горьковатым удовольствием делаю.

– Вы сюда обжиматься пришли? – холодно спрашивает Фигля. – Это место смерти. Моей смерти. Имейте уважение.

– Здравствуй, Фигля, – вежливо здоровается Нетта. – Не обижайся.

– По здорову и тебе, нежить. На тебя я не в обиде, мы обе не живые. А ты, Аспид, когда оставишь меня в покое?

Я лишь плечами пожимаю – она знает ответ.

– Упрямый ты. Всегда таков был, – бурчит девушка, неловко вылезая из гроба. – Да подай же руку!

Я помогаю ей спрыгнуть на пол, чувствуя холодные пальцы в своей ладони. Обнимаю, прижимаю к себе холодное тело. Она сначала напрягается, но почти сразу принимает контакт, расслабляется, теплеет. Нетта обнимает нас двоих, прижимая друг к другу. Её руки тёплые и мягкие, её волосы пахнут полынью и морем, я чувствую её дыхание щекой, я понимаю, как люди впадают в вирт-зависимость.

– Ну, хватит, хватит, затискали, – отстраняется Фигля. – Ладно, я тоже вам рада. Быть мёртвой покойно, но скучно. И нет, – предупреждает она мой вопрос, – не надоело. Жизнь сильно переоценена.

– Почему? – с внезапным интересом спрашивает Нетта.

– Тебе не понять, нежить. Я впервые ничего не боюсь и мне не бывает больно.

– Ты казалась мне очень отважной девушкой, – сказал я.

– Со страху храбрая, – отмахнулась она. – От боли стойкая.

– Что же тебя так мучило, Фигля?

– Брось, Аспид. Я знаю, ты хочешь меня вернуть, крючочки в память закидываешь. Да вот я не хочу возвращаться. Велела бы тебе отстать, да ведь ты не отстанешь. Да и скучно мне в моём посмертии, а от вас хоть какое-то развлечение.

– Расскажи, Фигля! – просит Нетта.

Девушки долго и странно смотрят друг на друга, потом Фигля вздыхает и говорит:

– Зря ты, нежить, в это лезешь.

– Я знаю, – упрямо наклоняет прелестную свою головку Нетта.

– Тоже упёртая. Нашли друг друга, ишь. Ну да как хотите, мне-то всё равно, я мёртвая. Смерть – это покой и безопасность. А жизнь – боль и страх, горе и разочарование, предательство и обида. Запомни это, нежить.

– Я запомню, Фигля, – кивнула Нетта.

– Я при азовке с малолетства была, – обратилась она ко мне. – И другой жизни не знала.