– Что ж, у нас опять будут проблемы.

– Ты же была в университете в 1938 году, во время погромов?

Она кивнула.

– Это всё было ужасно, конечно, но меня не трогали. У меня хорошая румынская фамилия.

Вспомнив, что злится на Гая, Софи резко повернулась и вышла, не произнеся более ни слова. Видимо, ее не очень впечатлило появление гвардистов, но Гай, вернувшись за стол, некоторое время просто сидел, чувствуя себя потерянным. Он понимал, что над ними сгущаются тучи.

Когда они обсуждали организацию летней школы, Гай сказал Инчкейпу:

– Есть только одна сложность. У нас будет много еврейских студентов. Они могут оказаться в опасном положении из-за растущего антисемитизма.

Инчкейп фыркнул:

– В Румынии всегда рос антисемитизм. А евреи здесь только богатеют.

Гай понимал, что не сможет продолжать спор, не выдав своих собственных страхов. Инчкейп, возглавив английскую кафедру, желал открыть летнюю школу. Ему надо было чем-то оправдать свое присутствие. Кроме того, он вечно соперничал с Миссией. Когда речь заходила о британском посланнике, Инчкейп говорил: «Если этот старик не боится здесь оставаться, так чего же бояться мне?» Если кто-то указывал на то, что посланник, в отличие от Инчкейпа и его подчиненных, находится под дипломатической защитой, Инчкейп отвечал, что, пока в стране есть Британская миссия, все они защищены.

Гай знал, что нравится Инчкейпу, а потому ему нравился Инчкейп. Кроме того, Инчкейп вызывал у него восхищение. Гай не особенно верил в собственную храбрость, поэтому его привлекали смелые люди вроде Инчкейпа и Гарриет. Однако порой ему бывало их жаль. В Инчкейпе он видел одинокого холостяка, у которого не было в жизни ничего, кроме власти. Если летняя школа радовала Инчкейпа, Гай был готов его поддерживать.

Гарриет же ему хотелось защитить от недоверия к миру, причиной которого было лишенное любви детство. «Прикрой ее от ужаса в душе» [23] , – говорил он сам себе, тронутый ее хрупкой фигуркой, в которой скрывалась огромная сила воли. Однако ему казалось, что ей не повезло, поскольку жизнь для нее была невероятно сложна – та самая жизнь, которая давалась ему так легко.

Он взял в руки фотографию, прислоненную к чернильнице. Ее сделали на Каля-Викторией; это был обычный портрет из тех, что делают уличные фотографы, чтобы получить permis de s'ejour. На овальном большеглазом лице Гарриет была написана задумчивая печаль. Она выглядела лет на десять старше своего возраста. Это так контрастировало с ее обычным оживленным выражением лица, что, увидев фотографию впервые, Гай спросил:

– Ты в самом деле так несчастна?

Впрочем, она отрицала всякое несчастье. Однако этот портрет, очевидно, выдавал внутреннюю тревогу и смятение. Он поставил карточку обратно, терзаясь сожалением: он бы помог Гарриет, если бы она ему позволила, но позволит ли она?

Ему вспомнилось, как он попытался заняться ее политпросвещением, и она отмахнулась со словами «Не выношу упорядоченные мысли» и отказалась продолжать.

До брака она работала в художественной галерее и дружила с художниками – в основном бедными и непризнанными. Он сказал ей, что, живи они в Советском Союзе, их бы почитали и вознаграждали.

– Только если бы они подчинялись властям, – ответила Гарриет.

Гай стал спорить, утверждая, что в каждой стране людям приходится так или иначе подчиняться властям.

– Чтобы создавать что-то значимое, художники должны оставаться привилегированной стратой, – возразила она. – Они не могут повторять то, что им твердят. Они должны думать самостоятельно. Поэтому тоталитарные страны и не могут позволить себе художников.

Ему пришлось признать, что Гарриет тоже думает самостоятельно и не подпадает ни под какое влияние. Хотя обычно она была женственной и нетерпимой, ей был доступен широкий взгляд на жизнь. Она происходила из самого ограниченного, самого предубежденного класса – и всё же смогла вырваться за его рамки. Тем более жаль, что она отвергает веру, которая придает его жизни смысл. Он видел, как потеряна Гарриет, как она запуталась в анархии и детском мистицизме.

Чего она хотела? Этот вопрос был для него тем более труден, что сам он не хотел ничего. Владение чем-то смущало его и казалось предательством семьи, которая вынуждена была выживать на каких-то крохах. Во время учебы он подрабатывал преподаванием. Его мать тоже работала, и вместе они оплачивали жилье и кормили семью.

Он не завидовал никому, кроме мужчин, не обремененных никакими обязательствами, могущих всё бросить и уехать воевать в Испанию. Он поклонялся Интернациональным бригадам. По сей день он с волнением повторял про себя их стихи:

Появление гвардистов напомнило Гаю о сходке чернорубашечников в его родном городе, о том, как избили его друга Саймона; тогда Гай понял, что однажды ему тоже придется заплатить за свои политические взгляды.