– Ну конечно. Придется снова раскошелиться.

Белла вновь умолкла, и Гарриет, чтобы хоть как-то поддержать беседу, заговорила о том, как изменилось отношение румын к англичанам.

– Они ведут себя с нами как с врагами. Причем врагами поверженными, жалкими.

– Не замечала такого, – ответила Белла сухо. – Но я, конечно, в ином положении.

Последовало долгое молчание. Гарриет утомили попытки достучаться до Беллы, и она сказала, что хочет пройтись по магазинам. Казалось бы, Белла должна была испытать облегчение, но вместо этого подруга посмотрела на Гарриет встревоженно, словно между ними остался какой-то нерешенный вопрос.

Они вышли в холл, и Гарриет в качестве последней попытки предложила, как обычно, выпить кофе в «Мавродафни».

– Может быть, завтра утром?

Белла ухватилась своей пухлой белой рукой за нитку жемчуга и уставилась на клетчатый мраморный пол.

– Не знаю, – сказала она, трогая черный квадрат носком белой туфельки. – Всё сложно.

Зная, что у Беллы нет никаких дел, Гарриет нетерпеливо спросила:

– Что здесь сложного? Что происходит, Белла?

– Ну… – Белла сделала паузу, задумчиво водя туфелькой. – Я же англичанка, замужем за румыном. Мне надо быть осторожной. Надо же думать о Никко.

– Ну разумеется.

– Мне кажется, нам лучше не появляться в «Мавродафни» вместе. И звонки пока что лучше прекратить. Мой телефон могут прослушивать.

– Это невозможно. Здесь же британская телефонная компания.

– Но там работают румыны. Вы не знаете эту страну так, как знаю ее я. Любой предлог – и они арестуют Никко, просто чтобы получить за него выкуп. Так вечно происходит.

– Мне не кажется… – начала Гарриет и умолкла, видя, как жалобно смотрит на нее Белла. – Но мы же как-нибудь повидаемся?

– Обязательно, – кивнула Белла. – Обещаю. Но мне надо быть осторожной. Зря я играла в «Троиле». Это было своего рода декларацией.

– Чего? Того, что вы англичанка? Все и так это знают.

– Я бы не была так уверена. – Белла отодвинула ногу. – Румынский у меня почти идеальный. Все так говорят.

Она подняла порозовевшее лицо и с вызовом уставилась на Гарриет.

Полгода и даже три месяца назад Гарриет отнеслась бы к этим страхам с презрением, но теперь ей стало жаль Беллу. Возможно, скоро англичане будут вынуждены уехать, и Белла останется здесь без единого соотечественника. Она вынуждена готовиться к этому времени. Гарриет коснулась ее руки:

– Понимаю. Не беспокойтесь, вы можете мне доверять.

Белла смягчилась, выпустила бусы и накрыла руку Гарриет своей.

– Я обязательно к вам зайду, – сказала она. – Вряд ли меня кто-то заметит. Не могут же они лишить меня друзей.

Тем же вечером супруги по пути в парк Чишмиджиу встретили Кларенса Лоусона.

Кларенс был не из чиновников: Британский совет направил его на английскую кафедру местного университета, а когда началась война, он вместе с Инчкейпом перешел в Бюро пропаганды. Когда работа – или, вернее, отсутствие работы – прискучила ему, он занялся помощью полякам и организовал вывоз интернированных польских солдат.

– Мы собираемся выпить в парке, – сказал ему Гай. – Присоединитесь?

Кларенс был таким же высоким, как и Гай, но заметно более тонким. Печально ссутулившись, он обдумывал это предложение, с сомнением отирая узкое лицо рукой.

– Не знаю, получится ли… – ответил он и чуть отклонился, словно его уже манили куда-то срочные дела.

– Ну давайте, Кларенс, – подбодрила его Гарриет. – Прогулка пойдет вам на пользу.

Кларенс искоса глянул на нее и что-то пробормотал о работе. Гарриет рассмеялась. Прекрасно понимая, что его тянет к ней, она взяла его под руку и повела по Каля-Викторией.

– Ну ладно, ладно, – протянул он, – только ненадолго.

Они шли сквозь толпу, которая явно смирилась с потерей Бессарабии и пребывала в прекрасном настроении. Гарриет уже привыкла к тому, как быстро оправляется от несчастий этот народ, переживший восемьсот лет притеснений и более дюжины завоеваний. Теперь люди выглядели чуть ли не довольными.

– Они как будто что-то празднуют, – заметила она.

– Может, и так, – ответил Кларенс. – Новый кабинет отказался от англо-французской гарантии. Новый министр иностранных дел раньше возглавлял «Железную гвардию». Поэтому теперь они определились. Всецело преданы Гитлеру и ждут его защиты. Думают, что худшее уже позади и… – он показал на заголовок в газете Bukarester Tageblatt [6] , который гласил: «FRIEDEN IM HERBST» [7] , – что с войной тоже покончено.

У ворот парка он остановился, бормоча, что ему в самом деле пора, но Принглы двинулись дальше, не обращая внимания на его слабые возражения, и он пошел за ними следом.

Войдя с модных улиц в немодный парк, они из суматохи переместились в атмосферу покоя. Уличный шум стих, тишину нарушало только шипение оросителей. В воздухе сладко пахло мокрой землей. Здесь было всего несколько крестьян, которые восхищались tapis vert [8] . В такую жару цвели только канны, и в их пылающих алых и желтых цветках отражалось закатное небо.