– Стал бы очередным диктатором, – заявил Гай.

Разговор перешел на критику королевской диктатуры.

– У короля есть свои недостатки, но его нельзя назвать бесчувственным, – неожиданно заметил Кларенс. – Узнав о потере Бессарабии, он расплакался.

– Рыдал над съеденными устрицами – над теми, которых пришлось выплюнуть, – вставил Дэвид, ухмыляясь собственному остроумию.

– Кто угодно может заплакать, – заметила Гарриет. – В Румынии это ничего не значит.

Кларенс оскорбленно взглянул на нее и, отодвинувшись от своих жестокосердных соседей, протянул:

– Я бы не был так в этом уверен.

Последовало всеобщее молчание, после чего он добавил:

– Это наш единственный друг. Когда пробьет его час, нам придется бежать – и это если повезет.

– Это так, – согласился Дэвид, – и мы сами в этом виноваты. Если бы мы защищали страну от короля, а не короля от страны, положение дел было бы совсем иным.

Кляйн вытянул свои пухлые ручки и ослепительно улыбнулся.

– Я же говорил, что, если вы останетесь, будет очень интересно. Вы еще и половины не видели! Новое правительство уже решило нормировать выдачу мяса и бензина!

Все потрясенно уставились на него, а он закинул голову и расхохотался.

– Новое правительство! Я в жизни так не смеялся. Сначала они отказались от англо-французской гарантии. Это было просто; всем кажется, что главное уже позади. Но чем же заняться теперь? Одному пришла в голову идея. Давайте, говорит, закажем каждому большой стол, вращающийся стул, шикарный ковер! Все согласны. Потом встает новый министр иностранных дел. Он был никем, а теперь стал большим человеком. Вызывает меня и велит сделать ему список румынских поэтов. Я кланяюсь и спрашиваю: в каком порядке? Иногда, мол, такой список составляют по принципу литературной значимости. Так наивно! Так субъективно! Почему бы не расположить их по росту, весу, по году военной службы? Хорошо, говорит министр, сделай список по году военной службы. Я предложил, чтобы эти поэты написали стихи во славу великого лидера «Железной гвардии» Кодряну, который умер, но дух его живет среди нас. «Господин премьер-министр, что вы об этом думаете?» Тот что-то мямлит. Что ему сказать? Кодряну ведь был врагом короля. «Мое мнение, – повторяет он, – мое мнение» – и тут замечает меня. Кляйн, спрашивает он, какое у меня мнение? Вы считаете, что это хорошая идея, господин премьер-министр, отвечаю я.

Истории Кляйна следовали одна за другой. Все прочие рады были предоставить ему сольную партию.

Закат угасал. На перилах вокруг кафе зажглись разноцветные электрические лампочки. Последний розовый мазок окрасил западную часть неба, отразившись в оливковой толще воды. Гарриет смотрела на деревья на другом берегу: в темноте они словно сгущались, мрачные и значительные, будто на старом гобелене.

– На днях, – продолжал Кляйн, – его величество вошел и заявил, что решил, мол, продать стране свой летний дворец в Добрудже [11] . Это будет подарок народу, поэтому он просит за него всего миллион миллионов леев. «Но когда Болгария захватит Добруджу, они заберут и летний дворец», – воскликнул премьер-министр. «Что?! – восклицает король. – Вы что, предатель? Болгарии никогда не достанется наша Добруджа! Мы будем сражаться до последнего румына! Я сам поведу их в бой на своем белом коне!» Все вскакивают и аплодируют, а потом поют национальный гимн, а потом понимают, что им теперь предстоит купить дворец за миллион миллионов.

Смеясь вместе со всеми, Гарриет неотрывно смотрела на озеро, откуда доносилось поскрипывание уключин и плеск воды. Она опустила взгляд на кремовую прибрежную пену, в которой плавали ветви бузины, плоские и кружевные: лодочники выуживали их из воды и выбрасывали. Откуда-то донесся аромат левкоев и так же бесследно растворился в воздухе. По радио звучал «Туонельский лебедь» [12] , навевая мысли о какой-то зеленой северной стране, где в озерах отражается серебристое небо. У нас есть всё, что нужно для покоя, подумала она; и вместе с тем, сидя здесь, болтая и смеясь, они вместе со всем городом пребывали в непрестанном нервном напряжении.

Ей вспомнилась Англия и последний взгляд, брошенный на бесконечные белые холмы, на белесо-голубое небо и искристое море, терзаемое ветром. Этот пейзаж должен был взволновать их, заставить сожалеть о содеянном, но они повернулись к нему спиной, предвкушая перемены и ожидавшую их совместную жизнь. Гай обещал, что они вернутся домой на Рождество. Если бы их спросили, чего они ждут от жизни, они ответили бы: «Чего угодно». Частью этой жизни были постоянные перемены и туманное будущее. Ей меньше всего на свете хотелось оседлой жизни в единственном городе. Теперь же ее мнение переменилось. Ей недоставало стабильности.

– …И тут новый премьер-министр выступил с речью. – Кляйн поднял руку и торжественно оглядел их. – «Настало время по-настоящему важных вопросов, – сказал он. – Не пристало волноваться о мелочах…» – и тут же умолк. Показывает на что-то у себя на столе. Глаза так и мечут огонь. «Сигареты! – восклицает он. – Пастилки, минеральная вода, таблетки от несварения, аспирин, Августа! Пойди сюда немедленно! Сколько раз тебе повторять, что должно быть у меня на столе? Где аспирин? Так вот, я продолжу. Настало время великих дел…»

Цыганка-цветочница в пышном шифоновом платье цвета резеды подошла к столу, положила перед Дэвидом несколько тугих букетиков бузины и молча протянула руку. Он отодвинул цветы и велел ей уходить. Она застыла на месте, молча, словно усталая лошадь, довольная передышкой, и продолжала тянуть руку. Если бы они не обращали на нее внимания, она бы так и простояла всю ночь.

– Ради всего святого! – неожиданно вспылил Дэвид и сунул ей несколько леев, после чего застенчиво, с иронической улыбкой пододвинул цветы к Гарриет.