— Что ты здесь делаешь? — грозно допрашивал патрульный. — Только правду!

Ноздри патрульного свирепо раздувались, как у потрепанного в схватках бульдога. Напарники с любопытством наблюдали за происходящим, они даже улыбались.

Малец громко и отчаянно заверещал.

— Я курьер! Мне надо! Отпустите меня!

Патрульного это позабавило. И то, что “курьер”, и то, что ему “надо”. Он с изумлением оглядел своих товарищей, как бы приглашая их поучаствовать в комедии. Кружок патрульных сузился. Мальчишка завертел головой и низко присел, повиснув на руке патрульного, уверенный, что ему сейчас не поздоровится.

— И что же нам с тобой делать, курьер? — патрульный покачал головой. — Ай-я-яй! Как же это: ты и без документов? Нельзя сюда без документов…

Малец заревел белугой. Андрей шагнул вперед.

— Это что такое? — громко вопросил он. — Почему непорядок? — он шагнул прямо на патрульного, вынуждая того отступить. — Почему не докладываете по форме? — рявкнул он.

Мальчик вытаращил глаза.

— А ну дуй отсюда! — велел ему Андрей. — Хотя нет! Стой! А ну — отдай! — он забрал желтый пакет. — А теперь дуй! Быстро!

По белому снегу засверкали пятки. Андрей подождал, пока мальчишка скроется, и повернулся лицом к патрульному — тот недовольно сверлил его взглядом.

— Беда с этими курьерами, — извиняющимся тоном сказал Андрей. — Вечно что-то с ними случается.

Он было двинулся дальше, но его ухватили за локоть.

— Э-э, минуточку, — проскрипел голос за спиной. — Прошу прощения…

— В чем дело? — спросил Андрей, оборачиваясь, и изобразил на лице крайнее недовольство.

— Я извиняюсь, э-э… — водянистые глаза скользнули по погонам Андрея. — Да, капитан, — закончил патрульный. — Нельзя ли еще раз ваши документы?

Андрей поморщился и предъявил.

Документы были тщательно изучены. И возвращены.

— Прошу прощения, — ровно сказал патрульный, глядя как бы сквозь Андрея.

— Ничего страшного, — сказал Андрей. — Бдительность — прежде всего!

Ему не ответили. Откозыряли и удалились.

Андрей предпринял новую попытку пробиться к заданию Конторы. Он уже знал, что его ожидает, и в этот раз действовал намного энергичнее: лихо орудовал локтями и, потеряв всякую застенчивость, нахально вклинивался в малейший зазор. Пробираясь вперед, он обнаружил, что безликая со стороны толпа — не так уж и безлика. В общую инертную массу затесалось немало молодых людей весьма крепкого телосложения. Они все что-то прятали под куртками и слонялись вроде бы без дела, но почему-то с очень тяжелыми лицами. Можно прийти к выводу, что здесь, внутри, тоже что-то затевается.

В самом центре площади, вокруг большого костра, обосновался табор цыган — этим, казалось, было совершенно наплевать на все, что здесь происходит. Они просто встали табором. Андрей не поверил глазам: “Цыгане! Надо же — цыгане!”

А спустя минуту площадь преподнесла ему новый сюрприз — палатку Красного Креста. “О, господи! Что здесь делает Красный Крест?” Перед палаткой белокурая докторша что-то доказывала высокому военному.

— А я вам говорю, что это противоречит международной конвенции! — напирала она.

Военный холодно смотрел на нее сверху вниз. Но вдруг взорвался:

— Да насрать мне на вашу конвенцию! — он широко раскинул руки. — Понимаете? Нас-ра-ать!..

— Что? — белокурая докторша несколько раз неуверенно повторила слово по слогам. Наконец поняла и вспыхнула. — Да как вы смеете? Вы!.. — она задохнулась. — Вы… последний свинья!

— Слушайте, дамочка… — зашипел военный.

Откуда-то выскочил огненно-рыжий спаниель и, дружелюбно махая хвостом, подбежал к Андрею, обнюхал его сапоги и доверчиво ткнулся в ладонь.

— Ну что, бродяга? — спросил Андрей. — А тебе все нипочем? Да?

Спаниель встряхнулся, громко фыркнул и убежал.

Андрей направился к зданию, выкрашенному в цвет грязной охры. Это и была Контора. Все окна здесь были черными. Между ним и толпой пролегала полоса отчуждения — из колючей проволоки, залитого светом прожекторов пространства и тройного оцепления. Люди здесь толклись нерешительно, готовые в любой момент отхлынуть. Прямо на них были нацелены черные дула автоматов. А между тем, остальная часть площади гудела и гудела — и это была тревожная и устрашающая симфония.

Андрей уже собирался пройти к оцеплению и предъявить пропуск, когда его окликнули.

— Андрей!

Он обернулся. Это был Палтыш.

— Уму непостижимо! — Палтыш с геркулесовой крепостью заключил его в объятия. — Так и думал, что тебя здесь встречу.

Глаза у него слезились, и он часто моргал.

— Это — Армагеддон! — возбужденно крикнул он. — Последний рубеж! — он каркающе закашлялся.

У Андрея по спине пробежали мурашки.

— Ты знаешь, зачем они здесь собрались? Думаешь, они возмущены? Они боятся!