– Коля, в чем дело?

– Эдуард Иосифович, лебедка не тянет.

– Как не тянет? Лебедка на 600 килограммов, с запасом! Поднимаемся наверх, снова восемьсот ступенек, а там, на крыше, застаем жуткую картину: стосорокаметровый трос заполнил весь барабан, в несколько слоев, и забил, заклинил лебедку. Вспоминаю, что лебедка рас- считана на трос 11,5, а снабженцы привезли трос 13. Не подумал, упустил, ошибся. Осталось-то всего четыре метра, чертов паук болтается на ветру на стометровой высоте, ни вверх, ни вниз, и это катастрофа. Но у меня есть Коля Гапчук.

– Эдуард Иосифович, будем поднимать ручными талями.

– А тали есть?

– Есть только одна, нужна еще одна для перехвата.

– Садись в мою машину, поехали искать. Возвращаемся уже поздним вечером, включаем прожектор. Мои хлопцы-монтажники стоят группой, сму- щенно мнутся.

– Эдуард Иосифович, у нас поезд через два часа.

Они уже почти год не были дома, на новогодние праздники их ждут жены, семьи. Они так долго ждали этого дня. Для меня это был еще один нокдаун, второй за вечер.

Вообще-то в повседневной практике после двух нокдаунов боксера снимают с ринга, но я цепляюсь за канаты, пытаясь удержаться на ногах.

– Вот что, хлопцы, – говорю я, – троих из вас я отпускаю, а остающихся, даю слово, отправлю завтра. Знаю, что трудно с билетами, но гарантирую, что достану и отправлю. Вы мне верите?

Ребята совещаются и договариваются, что остаются Микола, Грицко и Михаил. Да и у нас с Гапчуком есть руки. Полметра вручную подъем на тали, перехват, еще полметра, еще перехват. Немеют руки, глаза слепнут от лучей прожектора. К одиннадцати часам добрались до места. Сумасшедшая мысль: а вдруг не совпадут крепления? Что тогда? Но все совпало. Помогаю спустить люльки, отсоединить раму и траверсу, завести и затянуть болты крепления.

– На сегодня все, отбой, заканчиваем завтра утром. Автобус увозит рабочих, а я, едва живой, еду домой ночной Москвой.

Тридцатое декабря, день удач. Утром опустили траверсу и тали, завели внутрь здания пучки проводов и кабелей. Ничего не разбито, не повреждено. Стою внизу, задрав голову, и не верю, что мы совершили это чудо. Кто-то сильно хлопает меня по плечу, оглядываюсь – Оголь.

– Ну ты, Эдуард, даешь! Не верил, не верил!

– Знай наших, Иван Семенович!

Подъезжает Серегин, знакомые строители, вертят головами.

– Слушай, а как ты умудрился это сделать? Они не свалятся нам на голову?

Я посмеиваюсь.

– Полезайте наверх, посмотрите.

На больших черных машинах подъезжают Орджоникидзе, Гаазе, Писарев, пожимают мне руку, благодарят. Илья Дмитриевич доволен, смеется.

– Иосиф Николаевич, я же говорил Вам, что школа Минмонтажспецстроя жива и никогда не подводит.

– Харашо, маладцы, – говорит Орджоникидзе. – А когда загарится?

– За два дня закончим монтаж и наладку, включим вовремя.

Наверху, на тридцать первом этаже колдует Володя Макаревич. Собирает электрическую схему, прогоняет командоаппарат, настраивает систему.

А хлопцев я отправил домой, на Украину, только пришлось просить Писарева о помощи. Билеты достали через какую-то бронь правительства Москвы.

В предновогодний вечер сажаю в машину жену Люсю, и мы едем смотреть новоявленное чудо – мои часы. Как только мы подъезжаем, в темноте ночи вспыхивает огненное кольцо, гаснет, и вот по кругу побежали реснички- минуты. Володя Макаревич прогоняет часы в режиме наладки. На площади перед башней – толпа людей, задранные вверх лица. Отсчитываются последние часы уходящего века, а я стою, опустошенный, и грущу, самому не понятно, о чем.

Потом я задавал себе самому вопрос: зачем мне был нужен этот напряг, эта бешеная гонка, эта жизнь на грани срыва? Неужели нельзя жить размеренно и спокойно? И не находил ответа. Больших денег мне это не принесло, славы – тоже, да я за этим и не гонюсь. Прежде всего, это нужно мне самому. Такие события – яркий фейерверк на сером полотне жизни. Я сам, по своей воле устроил себе этот экзамен и выдержал его. Это была моя вершина, она покорена. Будут у меня и другие вершины.

Я не сноб и не стяжатель лавров, но иногда всплывает в памяти, приятно щекочет самолюбие мысль, что я оставил после себя следы, за которые не стыдно. Они разбросаны по Москве и не только по Москве, и можно подойти, постоять, спросить холодный металл:

– Ты помнишь обо мне? Я нарисовал тебя на листе бумаги, я прожил с тобой эпизод моей жизни, я мучился с тобой, и ты мне покорился.

Надменный металл не помнит, но помню я.

Художник

1

– Сережа, а нарисуй испуганного человека.

Сережа задумывается на минуту, и вот на листе бумаги возникает картинка: высокий забор из сплошных, скучных, серых досок, над верхним обрезом – пальцы уцепившегося за них человечка, а между пальцами – разбежавшиеся в ужасе глаза под взметнувшимися вверх бровями и вспаханный морщинами лоб. Это была занимательная игра – несколькими движениями карандаша изобразить задание. У Нины хранились Сережины эскизы. Веселый – круглый, как колобок, откинувшись назад и выставив пузо, заразительно хохочет. Злой – под густыми взъерошенными бровями – пронзительный, напряженный взгляд. Были здесь Дождик – лужи с веселыми пузырями – и Солнце – отразившееся в тех же лужах. Четкие, летящие карандашные линии.\