– Господи, – я бросаюсь к ним. – Девчонки.

Смесь ароматов чуть не сшибает меня с ног: фруктовая пена для ванны, кисловатый запах залежалого постельного белья, приторно-сладкие шампуни. Они замерли в моих объятиях, как деревянные. Кожа у обеих холодная. Сиенна дрожит.

На ступенях выше нас раздается кашель – это Кит, которая стоит, обхватив себя руками. Под глазами у нее круги, вид несколько одуревший. Хотя она тепло одета в толстый бежевый кардиган и плотные пижамные штаны, все равно зябко кутается с таким видом, будто всю ночь гуляла в метель. При виде меня она резко останавливается, широко открыв глаза.

– А ты что здесь делаешь?

Кто-то рядом ахает. Возможно, я сама. Не такой встречи я от нее ждала.

Но, если подумать, я вроде как это заслужила.

Пятница, 28 апреля 2017

– Прости, – спохватившись, говорю я Уилле. – Я не то хотела сказать. Это просто… от неожиданности. – Нормально, – отрывисто бросает Уилла и отворачивается. – Ладно. Давайте уже уйдем с этого сквозняка, а? Кофе хотите? Она направляется в кухню, а я все стою, облокотившись о перила. Уилла. При одном ее виде у меня на глаза наворачиваются слезы. Я так редко ее вижу. Она появляется только по печальным поводам – похороны, несчастные случаи, разводы, – так что ничего удивительного, что меня разом охватывают воспоминания о грустных моментах наших встреч. Но не только это. Уилла – ниточка к моему прошлому. Ниточка к маме. У нее мамины глаза, и они смотрят на меня. Вот только не знаю, о чем она думает. Кто виноват в эмоциональном разрыве между нами? Хотя, может, и никто не виноват. Может, мы просто обычные сестры, только общаемся меньше, чем стоило бы. И все же из-за этого ее появление здесь и сейчас выглядит даже еще более значимым. Я уверена, что ей не хотелось приезжать. И понимаю, что сесть в самолет было для нее настоящей жертвой. У меня перехватывает дыхание от смеси неловкости (из-за одолжения, о котором я не просила) и благодарности (она пошла на неудобства и трудности ради меня).

А еще от того, что Уилла здесь… все происшедшее становится реальным. Грег мертв. Его кто-то убил. Я не знаю, почему это произошло, чем было продиктовано и планирует ли убийца нанести новый удар. Я даже не знаю, насколько близко была от собственной гибели. Я уже поняла, что, пока полиция ищет настоящего преступника, они могут подозревать меня – по крайней мере, немного. С появлением Уиллы прошедшие несколько дней вдруг перестают казаться сном. Это все по-настоящему, реальнее и быть не может.

А я совсем не готова с этим разбираться.

Уилла хлопочет на кухне, она ориентируется на ней с закрытыми глазами – отец годами ничего здесь не менял. На ее маленьком лице с заостренными чертами, как обычно, ни капли косметики. В рыжевато-каштановых, подстриженных до плеч волосах я вижу светлые пряди – скорее всего, они просто выгорели на солнце, потому что Уилла не жалует салоны красоты. Ее подтянутое, спортивное тело в легинсах и коротком худи, открывающем тонкую талию, излучает здоровье. Меня поражает, что она до сих пор не замужем. Понимаю, конечно, что в Лос-Анджелесе полно изящных красоток с внешностью супермоделей, но Уилла даже среди них выделяется.

Приготовив кофе, она берет две кружки, выходит в коридор и уверенно направляется в дальнюю комнату, наше с ней любимое место. Здесь мама дала волю своим дизайнерским талантам: обивка мебели яркая, пестрая, предметы не подходят друг к другу. Полки забиты птичьими гнездами, сосновыми шишками, фигурками из резного дерева, поделками из старых яичных упаковок (мы с Уиллой делали их еще в детском саду). Здесь же старый бакелитовый телефон с диском из шестидесятых и диорама: две крошечные фигурки – из игрушечной железной дороги – заключены в стеклянные пробирки, они тянутся друг к другу, но не соприкасаются. В углу свалены старые мамины альбомы для рисования. На мольбертах у стены – пара незаконченных картин. Это натюрморты, изображающие всякую всячину на нашем старом кухонном столе. Время не коснулось этой комнаты. Здесь по-прежнему 1997-й – год той роковой аварии.

Я сажусь на диван с леопардовым принтом. Уилла – на низкое кресло у камина, расписанное галлюциногенными маками. Это наши обычные места. Рассеянно оглядываясь, замечаю в прихожей на коврике чемодан Уиллы.

– Хочешь поднять его наверх? – указываю я на него.

– Хм, – Уилла неловко отводит взгляд. – Вообще-то я заказала номер в «Мариотте». Позже отвезу туда свои вещи.

Я облизываю сухие потрескавшиеся губы. Что за дела, какой еще «Мариотт»? Но в каждый свой приезд – с тех пор, как у нее появились деньги – Уилла останавливается там. Она объясняет это тем, что не хочет нас стеснять, но… я вижу в этом отчуждение. Особенно сейчас.

Я молча сижу на диване. Мысли путаются. Наконец, беру упаковку сливок, которые захватила с кухни, и от души наливаю себе в кружку. Уилла с ужасом смотрит на меня.

– Что? – недоумеваю я.

– Ты знаешь, сколько в них всякой химии?

Дернув плечом, выливаю в кружку все до конца. Теперь мой кофе стал светло-коричневым. Делаю большой глоток, но теперь эту бурду и пить противно. Вечно скажет что-нибудь под руку.

– Ты все еще занимаешься серфингом? – спрашиваю я вдруг, вспомнив, что, когда в последний раз была у Уиллы в Лос-Анджелесе, заметила на заднем крыльце две доски для серфинга. Она еще сказала, что одна принадлежит ее приятелю. Мне этого приятеля увидеть не довелось.

Сестра удивлена.

– В последнее время некогда. Слишком занята работой.

– Ясно. – Я плотнее кутаюсь в свитер.

– Но не могу дождаться, когда снова начну. Я потому и перебралась в Калифорнийскую Венецию. Серфинг мне… зашел.

Я никогда не понимала, что люди имеют в виду, говоря, что им что-то зашло. Но это не удивительно, ведь мы с Уиллой с разных планет. В юности мы были ближе, но только потому, что жили в одном доме, с общим укладом и правилами. Но мы и тогда были совершенно непохожи. У нас одна фамилия, но учителя удивлялись, узнав, что мы сестры. Я была общительной, у меня было столько друзей, что к концу года в моем школьном альбоме не осталось пустого места, все было исписано автографами. Я была настоящей девочкой, вечно боялась испачкаться в кабинете химии, а на физкультуре предпочитала командным играм беговую дорожку в зале. У меня были способности к математике и истории, но английский казался скучным – к великому папиному сожалению, ведь до того, как отец начал работать в администрации, он преподавал на кафедре английского языка.