— Думаю, это можно будет устроить даже без выкупа, — осторожно произнёс посол.

— И ещё. Скажи Юрию, что хочу поговорить с ним лично. Предлагаю встретиться где-нибудь под Казанью. Я подойду туда к зиме этого года.

— Но… Как же я передам? Мы ещё здесь, а путь до Москвы долгий.

— Сразу и отправляйся.

— Когда позволишь выступить в путь, о великий?

— Как соберётся моё посольство. Мои воины помогут тебе на волоках. Дней через семь. Будьте готовы.

— Уже готовы! — по-пионерски сказал Беклемишев и тут вошёл Донг.

Ну, как вошёл? Не вошёл, конечно, так как войти под шатёр он физически не мог. Заглянул, приподняв верхний край палатки. Заглянул и удивился.

— О, боярин! — Сказал Донг по-русски. — А ты, как здесь?

У Беклемишева надломились колени, и он сел на ковёр, уставившись на меня, «во все глаза».

— Вот, млять! — Не удержался я. — И принесла тебя нелёгкая, Донг.

— В чём дело, великий вождь? — Снова удивился великан.

— Вы ли это, сэр Питер!? — Изумился посол Московии, наконец-то узнав меня.

Мне удалось не расхохотаться и сохранить на лице серьёзность и спокойствие, подобающие императору.

— Меня называли и так, — согласился я. — Сейчас я шахиншах Османской Империи Питер Ибн Араби.

— Но как?! — Всё ещё сидя спросил Беклемишев.

— Вы поднимитесь, Иван Никитич. Не годится сидеть в присутствии императора, — произнёс я по-русски, и подал знак приставам.

— Помогите господину послу подняться.

Но Беклемишев уже и сам, несмотря на свой почтенный возраст, довольно проворно вскочил на ноги.

— Опустите крылья шатра, выставьте охрану по периметру и все выйдите, — приказал я визирю. — Я буду говорить с послом наедине.

Пока опускали «крылья», мы с Беклемишевым молчали, но это продлилось недолго.

— Никто не должен знать о моей предрасположенности к Московии, господин посол, — сказал я. — Особенно греки. И Максим Грек в том числе. Я знаю, что вы входили в его… э-э-э… группу единомышленников. Но знаете ли вы, что и он, и османские послы, находившиеся у Московского трона, зело настраивали султана на вражду с Московией.

— Знаю о том, эфенди, — сказал посол. — Много вскрылось в допросных каморах. И Максим Грек покаялся, и османский посол Искандер не просто так умер. Сказали, что корысть имели в войне Руси с Османами освобождения ради греков от турок. На Русь рассчитывали. Что Грецию от ига освободит.

Я, не удержавшись, фыркнул.

— Ига!? Да греки, считай, в масле катаются. Все значимые посты в правительстве султана, да и моём, занимают. У меня их здесь человек десять. Умные, чего уж таить, и начитанные. Храмы, монастыри службы служат, прихожан и чернецов не гнобим. Ну, обложил я их десятиной, но ведь не пятидесятницей! Садись, Иван Никитич… Вон, возьми…

Я показал ему на пару специальных подушек для седалища. Он осторожно присел на одну и в ожидании смотрел на меня.

— Ждёшь ответа на вопрос: «как?».

Посол кивнул.

— Долгая история, но с тобой Иван Никитич, кривить душой не стану. Ты муж умный и на язык смелый. Не зря тебя Берестенем кличут. Крыжовник и колюч, и кисел на вкус, не каждому по нраву. Как и ты. Наслышан о тебе немало. И, похоже, ты мне провидением послан, ибо никто лучше тебя мысль мою царю Василию не донесёт.

Беклемишев с интересом ожидал продолжения, а я чуть замешкался.

— Говорить тебе теперь ничего не буду. Дабы не выпытали из тебя худые люди слова мои. Посол мой, тоже грек, кстати, того, что в посольской грамоте писано будет, тоже не знает. На словах станет говорить всё тоже, что и всегда. То есть — ничего конкретного. Охрану посольскую пошлю с вами добрую, в тысячу сабель. Но пусть царь Юрий не опасается беды. Не хочу, чтобы ногаи, или кто иной напали.

Я помолчал, ожидая реакции Беклемишева, но её не последовало. Я уважительно усмехнулся. Терпелив посол… Кремень, а не крыжовник.

— На вопрос: «как?» отвечу коротко. У меня очень большая армия и отличная артиллерия. Личная армия… Я просто силой захватил власть.

— Просто захватил власть, — проговорил задумчиво Беклемишев, чуть покачивая головой.

— И всё, что я сказывал ранее… И особенно под пытками… Всё правда…

— И про несметное злато-серебро? — Усмехнулся посол.

На этот его вопрос я ничего не ответил, а помолчав немного, сказал.

— На сём заканчивать будем аудиенцию, Иван Никитич. Бывай. Дай бог свидимся ещё.