— Бывает,— я злорадно ухмыльнулся. — Осознала свою неправоту и раскаялась.

О ситуации я уже знал. Сергей Иванович, посмеиваясь и глумясь над торгашами, доложил во всех подробностях.

Машу ребята из «Знамени» прекрасно знают и любят. В школе её опекали не только мои одноклассники, но и другие ребята из клуба. За моей семьей по поручению Ивашутина негласно присматривали не только комитетчики, но и местные власти, готовые вмешаться в любых нештатных ситуациях. Это было вызвано начавшейся на меня охотой, которая могла затронуть близких.

Ребята сообщили Зорину о происшествии, и Игорь Семенович сразу же перезвонил майору. Реакция была молниеносной. На следующий день к директорше зашли два суровых человека в строгих костюмах. После демонстрации красных корочек «КГБ» и часового разговора, Нелли Робертовна вызвала к себе толстощекого отпрыска торгаша и наорала него, забрызгав слюнями изумленную лоснящуюся моську пухлыша и запретив ему приближаться к Маше ближе, чем на полкилометра.

Возмущенная дурочка-маман, вместе со своим надутым барчуком пошла в милицию и попыталась раздуть скандал, но потерпела фиаско. Сотрудники, разобравшись в ситуации, отреагировали. Правда, не так как ей хотелось. «Красное Знамя» здесь знали и уважали, к детдомовцам относились хорошо, а за семьей Шелестовых, тоже приглядывали вместе с Комитетом, по прямому указанию Москвы. Для начала пообещали поставить оторопевшего пухляша на учёт в детскую комнату милиции за хулиганство. Потом вопившую и кидавшуюся на милиционеров истеричку заперли в «обезьянник» к местным маргиналам. Правда, смилостивились: выпустили через пятнадцать минут, велели забирать ребенка и убираться. Напоследок передали привет мужу и посоветовали в скором будущем готовить «сидор», выучить правила поведения на зоне, и ждать в гости с проверкой сотрудников ОБХСС.

Притихшая и ошеломленная мадам, подхватив сына за руку, моментально улетучилась. Тем же вечером разгневанный папаша позвонил секретарю райкома, пожаловался на «наглых ментов». Выслушал длинный ответ, состоящий сугубо из междометий и нецензурных слов, а напоследок пожелание идти в пешее эротическое путешествие на три знаменитые буквы известные каждому советскому человеку. По рассказу допрошенной комитетчиками прислуги, после живительного разговора с партийным начальником директор орал на жену и бахал кулаком по столу так, что в серванте тряслась посуда. Ребенку, переставшему понимать, что происходит, тоже досталось. Затем торгаш заперся в кабинете, и всю ночь глушил коньяк. Утром он с воспаленными красными глазами, прыгнул в машину и поехал замаливать грехи в участок и школу. У несчастного ходили ходуном руки, и обильно тёк пот, заливая ручьями лоснящееся багровое лицо. Папаша принес свои искренние извинения милиционерам, заставил просить прощения супругу и сына. Потом сценка повторилась в школе, перед директором и очень довольной Машей. Сделав дело, немного успокоенный работник торговли исчез, оставив после себя только дурно пахнущую лужицу пота. Через несколько часов перепуганная, ставшая очень дружелюбной и доброжелательной супруга перезвонила маме. Телефон она получила после долгих унизительных просьб у главы родительского комитета класса.

— Леша, ты меня слушаешь? — требовательный мамин голос оторвал меня от раздумий.

— Да, да, конечно, продолжай, — на автомате откликнулся я.

— Понятно, — в голосе мамы прозвучали зловещие нотки, — О чем я сейчас говорила?

— Мам, ты извини, мне уже пора, — отмазался я. — Потом поговорим, с восьмым мартом вас. Поцелуй от меня Машу. Как только смогу, сразу вас навещу.

— Обещаешь? — вздохнула матушка.

— Обещаю, — торжественно ответил я.

— Ты хоть питаешься там нормально? Не в сухомятку? Суп, борщ ешь? — озаботилась родительница.

— Регулярно ем, раз в день. Честное слово. Всё, мам, мне действительно уже надо ехать. Я тебя целую и крепко обнимаю. Отца и Машу тоже. Пока.

— Я тоже целую, пока, — ответила матушка, и я повесил трубку.

На кухне что-то фырчало и шипело. Окруженная клубами пара Алла активно орудовала вилкой, переворачивая аппетитные золотистые кругляши с белыми боками.

— Я сырники приготовила, будешь? — спросила она, не поворачиваясь.

— Конечно, буду, — усмехнулся я. — Отказаться от твоей вкуснотищи, может только безумец.

Женщина довольно улыбнулась.

— Вот и хорошо, — она ловко подхватила тарелку со столешницы, повернулась к большому блюду с горкой сырников, положила пять кругляшей. Поставила исходящую паром тарелку передо мною, положила на предусмотрительно подстеленный прямоугольник салфетки ложку и вилку.

— Сервис прямо как в ресторане, — я взялся за вилку и нацелился остриями на сырники.

— А то, — усмехнулась Алла. — Все для тебя.

И сразу же спохватилась:

. — Подожди, не ешь пока. Я сейчас ещё сметаной полью.

— Как скажешь.

Когда сырники были щедро политы сметаной из стеклянной баночки, а я с удовольствием принялся за еду, закатывая глаза от наслаждения, женщина села напротив. Подперла ладошку щекой и задумчиво наблюдала, как я энергично уничтожал сырники.

— Уосень вкушно, — прочавкал я. — А ты сего не ешь?

— Старая привычка, — пояснила оперативница. — По утрам всегда только кофе пью. Ем ближе к обеду.

Скрипнула дверь. Из второй спальни появился Иван. Старшина громко зевнул и сладко потянулся, мышцы на обнаженном торсе заиграли буграми, на плоском животе обозначились рельефные очертания кубиков.

— А чего это вы тут готовите, а? — ноздри бойца жадно затрепетали.

— Я сырники сделала. Хочешь? — буднично спросила Алла.

— Спрашиваешь, — ухмыльнулся спецназовец. — Конечно, хочу. Когда это я от твоих блюд добровольно отказывался? Сейчас в душе ополоснусь, зубы почищу и к вам присоединюсь.

Старшина скрылся в ванной.

— Блин. У меня ощущение, что я живу в коммунальной квартире, — криво усмехнулся я. — Хорошо, что соседи добрые и не склочные.

— Леш, ты же знаешь, — укоризненно глянула Алла. — У нас приказ: перейти на круглосуточный усиленный режим охраны. Пока обстановка не переменится, мы будем постоянно рядом.