– Я так решил. Я утверждаю, что вы не справились с выполнением обязанностей немецкого офицера. Поэтому я принимаю командование согласно уставу и готов защищать свое решение перед любым военным трибуналом. Считайте, что вы под домашним арестом.

Радль грубо хохотнул:

– И вы полагаете, что я буду сидеть и молчать? Это – мятеж!

– Тогда я вас застрелю. – Брандт повернулся к нам. – Чтобы не было неприятностей, особенно с эсэсовцами, разумнее представить дело как можно проще. Я останусь здесь с полковником Радлем. Чем скорее вы приступите к делу, тем лучше. Вы, Шелленберг, будете ответственным. Советую вам выполнять распоряжения мистера Скалли и полковника Моргана.

– Предупреждаю вас, Брандт, в последний раз, – сказал Радль.

– А я предупреждаю вас, полковник Радль: одно неверное движение – и я всажу в вас пулю. Теперь вы меня очень обяжете, если вернетесь в гостиную.

Радль бросил салфетку на пол и, резко повернувшись, исчез. Брандт последовал за ним, но в дверях остановился.

– Желаю удачи, господа. У меня такое чувство, что удача нужна нам всем. – Он улыбнулся. – А для вас и ваших друзей, полковник Морган, – подарок на прощанье.

Он вынул из кармана ключ от кандалов и бросил его мне.

До последнего своего дня я буду помнить ту сцену, когда Штейнер говорил с людьми в порту. Они столпились тесным кольцом, чтобы расслышать его слова сквозь вой ветра, а Штейнер стоял в кузове грузовика у откинутого борта.

Первоначально это была идея Шелленберга. Он был потрясен случившимся в доме приходского священника, но стоило нам выйти, как он словно стал другим человеком. Впрочем, все мы стали другими в тот жуткий день, насыщенный невероятными событиями; на холоде и пронизывающем ветру мы словно остекленели и немного спятили.

За пять минут, что мы добирались назад в гавань, Шелленберг, впервые в жизни ставший самим собой, выработал четкий план действий. По его расчетам, требовалось привлечь не меньше ста двадцати человек. Все решало время. Он позвал рабочих «Тодта» и саперов; можно добавить несколько артиллеристов да плюс еще мы. У него на складе имущества, неподалеку от южного причала, было много инструментов, канатов и веревок, а также три тяжелых грузовика, которыми мы могли воспользоваться.

Чтобы добиться совместных действий немцев и рабочих «Тодта», требовались усилия, и тут сыграл свою роль Штейнер. Шелленберг безоговорочно признал Штейнера как человека, которому доверяют все.

Ему пришлось орать во всю глотку, чтобы его расслышали; обращение было кратким:

– В Гранвиле стоит спасательная шлюпка! Если мы сможем доставить ее сюда и спустить на воду, то, возможно, нам удастся сделать что-то для попавших в беду людей! Если не сможем, они утонут! Другого выхода нет!

В тот день все свихнулись, но свихнулись каждый на свой лад. Нашелся один рабочий «Тодта», маленький, невзрачный на вид человек в рваной шинели, который тоже решил сказать свое слово. Судя по выговору, он был французом.

– Хорошенькое дело! Это ж проклятые немцы! Зачем нам стараться для них?

Лица ежившихся на ветру людей выражали разные чувства: одни соглашались с французом, другие были не против помочь, но побаивались.

– Может, ты и прав! – крикнул Штейнер. – У меня нет времени спорить! Кто хочет помочь – забирайся в грузовики, кто не хочет – черт с вами! Одни справимся!

Он спрыгнул на землю. Рабочие «Тодта» не двигались, и лишь некоторые заспорили друг с другом. Поддержка пришла неожиданно. В кузов грузовика забрался Фитцджеральд и обратился к людям. Выглядел он ни дать ни взять античным героем – не хватало только меча в руке.

– Вы все знаете меня! Я – американец. Когда спасательная шлюпка выйдет в море, мои люди будут на борту вместе с полковником Морганом и мистером Скалли – англичанами. Вместе с унтер-офицером Штейнером и его людьми – немцами и австрийцами. В море гибнут люди! Кто они – значения не имеет. Им нужна помощь. Хватит болтать, по машинам!

Это сработало – не сразу, но сработало. Человек тридцать – сорок кинулись к грузовикам без разговоров. За ними не очень охотно пустился еще с десяток. Осталась горстка рабочих «Тодта»; они колебались, но разноязыкий хор призывов и ругани сделал свое дело – все быстро разместились по грузовикам.

Я оказался в замыкающей колонну машине. Когда мы отъехали, с якорей сорвалась еще одна рыбацкая шхуна, ударилась о волнолом и разлетелась вдребезги. «Лишь бы это не был дурной знак», – мысленно помолился я.

Ветер становился все сильнее и сильнее, покуда мы катились под гору к Гранвилю. Возле дома Сеньора у буковых деревьев ломались сучья и ветки, а грузовики угрожающе раскачивались из стороны в сторону.

Я ломал голову: одна из трудностей задуманного дела – узкие островные дороги. Грузовики, естественно, до берега пройти не могли, мы выгружались на краю деревни. Но если для грузовиков узкая дорога – не помеха, то что говорить об «Оуэне Моргане»? Ширина корпуса, насколько я помнил, около одиннадцати футов, на поворотах может не пройти.