Передавая его мне, он мрачно сказал:

– Плохо дело, Оуэн.

В поле зрения появились церковь и кладбище. Все делалось для устрашения. У стены стояли сотни полторы рабочих «Тодта», построенных в несколько длинных шеренг. Перед ними сорок – пятьдесят саперов, все – с винтовками. Впереди стоял Шмидт с оружием наготове.

Вспомнив о Шелленберге, я отыскал и его. Он стоял рядом с Грантом и Хагеном, двумя оставшимися в живых рейнджерами; их сторожили эсэсовцы с автоматами, что было очень скверно.

Я стал искать глазами бранденбуржцев; увидел Ланца, Обермейера и Хилльдорфа – они были возле главных ворот под охраной трех жандармов, чьи латунные нагрудные бляхи отсвечивали в сером утреннем свете.

Штейнера нигде не было видно, но все явно чего-то ждали, вероятно, прибытия Радля. Большие двойные железные ворота были открыты. Интересно, что здание Вестминстерского банка, в котором размещалась плац-комендатура, задней стеной примыкало к кладбищу. Окна первого этажа в соседнем доме, где помещался узел связи, были открыты и отлично просматривались. В бинокль мне были видны два солдата, которые с явным интересом глядели на то, что делается, но при этом держались подальше от окна – видимо, боялись гнева Радля.

Все так, как в былые времена, когда я работал в подполье во Франции. Там тоже не хватало времени. Надо было уметь оценивать обстановку в считанные минуты, находить уязвимое место и действовать быстро. Я опустил бинокль; его взяла Симона.

– Узел связи рядом с плац-комендатурой, – сказал я. – Каков он изнутри?

– Старый дом Грувиля, – сказал мне Падди. – Ты там бывал раз сто.

– Что там сейчас? – настаивал я.

– Заходил я туда пару раз, – сказал Эзра. – Внизу – спальные помещения. Радиорубка в бывшей гостиной, на втором этаже, в задней части дома. Окнами выходит на церковный двор.

– Сколько человек?

– Иногда только дежурный оператор, но я видел троих или четверых, которые появлялись там время от времени. А что?

– Похоже, это – слабое место. Я бы смог, наверное, выстрелить в Радля оттуда.

– И что это дает?

– Война окончена, и большинство солдат это знают, – сказал я, пожав плечами. – Стоит убрать Радля, и они прекратят сопротивление и сдадутся. Все они уважают Штейнера, как вы помните.

– Включая эсэсовских молодчиков? Как они поведут себя, если с Радлем что-то случится?

Симона внезапно вскрикнула. Я взял у нее бинокль и поднес к глазам. Через ворота двое эсэсовцев вели Штейнера.

Они подошли к буку и остановились.

Было без десяти минут восемь.

– Спектакль начинается, – проговорил я. – Не хватает только Радля. Идете со мной?

Обращался я к Эзре, и он это понял. Он вздохнул и кивнул:

– Угу. Все сделаю, как ты хочешь, Оуэн. В случае чего в стороне не останусь.

– Хорошо, тогда доставьте меня к узлу связи как можно скорее, а по дороге я объясню, что делать.

Я улегся на пол машины, и Симона накрыла меня старым одеялом. Времени у нас было немного, едва-едва, чтобы успеть. Я точно знал: Радль назначил на восемь часов – в восемь часов все и начнется. Немецкая точность, пропади она пропадом!

Когда мы остановились, Эзра вышел из машины первым, потом Симона. Наступила пауза, и Райли прошептал:

– Быстро, как ты и хотел, Оуэн.

Я выбрался пригнувшись и шмыгнул туда, где остановился Эзра, – на крыльцо старого дома Грувиля. Эзра держал для меня дверь открытой. Я вошел в прихожую, держа маузер наготове у бедра.

Там было темно и мрачно, на всем чувствовалась печать военного лихолетья. Ковры исчезли, краска на полу местами стерлась, местами облупилась. Даже прекрасная коллекция Веджвудского фарфора, украшавшая стены, была поколота и побита.

Осталось большое зеркало в золоченой раме в глубине прихожей, и там меня поджидал маленький хмурый человек странного, но грозного вида. Он был на моей стороне, этот человек, способный убивать так решительно и умело.

Я осторожно стал подниматься по ступеням. Райли и Эзра последовали за мной, сказав Симоне, чтобы она осталась внизу. У Райли был наготове старый револьвер 45-го калибра, и я прошептал:

– Без надобности шума не поднимать. Только в крайнем случае.

Я тихо открыл дверь и вошел в комнату. С одной стороны тянулся ряд стоек с радиоаппаратурой, там же сидел дежурный оператор в наушниках. У окна стоял и смотрел во двор унтер-связист, а рядом с ним – эсэсовец с автоматом Шмайссера на плече.

Телефонист-оператор первым заметил меня, но я приставил палец к губам и извлек маузер. Подойдя на цыпочках к эсэсовцу, я приставил холодное дуло к его шее сзади. Он сжался, а я потянулся и легонько снял автомат с его плеча.