— У меня есть бутылка. Сейчас принесу.

Он пошел к машине и вскоре вернулся с дыней и бутылкой муската.

— Ого! — торжественным тоном воскликнул Григорий. — Прекрасно! Давай эту роскошь на стол.

На веранду вышла Людмила, переодетая в чистое платье, принесла на подносе банки с вареньем и закуски к чаю.

— Самовар скоро поспеет. О, у вас чудная дыня и вино. Отлично. Сейчас принесу самовар.

Она поставила на стол поднос и ушла. Григорий быстро разрезал дыню, откупорил бутылку, разлил в бокалы.

— Ну что, брат, со свиданием? — весело сказал он, поднимая бокал.

— Подожди, — остановил его Евгений. — Поставь рюмку. Я приехал по серьезному делу, наш разговор должен быть прямой и трезвый. Без пошлых тостов, без выпивки. И вообще, к чертовой матери эту дыню и это вино, не купленное и не оплаченное мной! К дьяволу эту гадость! Вон со стола!

Евгений Сергеевич сердито выплеснул за окно из бокалов вино, швырнул туда же бутылку и дыню. Акулов изумленно смотрел на товарища.

— Что с тобой, Женя? Зачем ты?

— А затем, чтобы самому очиститься от скверны и заявить тебе, что вчера на фабкоме ты вел себя унизительным образом. Ты капитулянт и соглашатель!

— Позволь! Позволь! — заерзал на скамейке Акулов, багровея от прилива крови. — Аккуратнее выбирай выражения. Возможно, я не прав, растерялся, так сказать, не сумел выполнить общественной миссии, порученной мне, но…

Евгений резко перебил его.

— «Возможно, виноват!» Не возможно, а точно не выполнил общественного и гражданского долга. Почему ты не выступил с критикой и ушел в кусты? Всех нас подвел и дело провалил, потому что твой личный интерес для тебя оказался дороже общественного.

— Господи! Что ты мелешь? Какую ерунду понес, ей-богу. Как же это я променял общий интерес на личный? — ахнул Акулов.

— Ты же с ходу продался Новожилову. Попался на его посулы, как рыба на крючок.

— Это ты чересчур. Как так продался?

— Он пообещал тебе машину в первую очередь, ты и растаял в благодарности и струсил выступить с критикой Новожилова. Разве не так?

Евгений стукнул кулаком по столу, а Григорий тут же подскочил на лавке, будто приятель ударил его по лицу.

— Что ты попрекаешь меня машиной, Евгений? Сам вон уже давно ездишь на новеньком «жигуленке»!

— Я три года честно ждал своей очереди. Как все. Каждый это подтвердит. А ты берешь подачку Новожилова как плату за молчание, а лучше сказать — за предательство общественных интересов.

— Ну, знаешь ли, Евгений, — выскочил из-за стола Акулов и зазвенел посудой. — Не ожидал я от тебя таких слов.

— И я не ожидал такого капитулянтства. Мы взрослые люди, должны давать полный отчет в своих поступках.

— Перед кем мне отчитываться? — кричал Акулов.

— Перед совестью, — тихо сказал Евгений Сергеевич, встав против Акулова, наступая на него и загоняя в угол. — Перед своей совестью, перед женой, перед детьми, перед нами — твоими товарищами, перед своим поколением, перед всеми людьми. А пойдешь на сделку с совестью один раз, уступишь еще и не заметишь, как превратишься в обывателя, в сытое, равнодушное хрюкающее существо.

Акулов попятился назад под напором товарища, уткнулся спиной в стенку, жалостливо и виновато смотрел в лицо Евгению. На лбу выступил пот, губы судорожно дрожали.

— За что ты меня так? — хрипло взмолился он. — За что? За какое преступление?

Евгений Сергеевич отвернулся от Акулова и быстрым шагом пошел прочь.

Обескураженный Акулов долго и неподвижно стоял, прислонившись к стене, будто его приклеили или прибили гвоздями.

Евгений Сергеевич возвращался домой с чувством подспудной тревоги. От всего, что совершил он сегодня, в его душе не было покоя и удовлетворения. Он ехал на самой большой скорости, и ему хотелось ехать еще быстрее.

Дорога была свободной, и в свете ясного дня хорошо просматривалась даль, не заслоняемая ни лесом, ни взгорьем. В воздухе носился запах сена и прелых листьев, было так тепло и тихо, как бывает в лучшие дни на исходе лета в преддверии осени. Казалось, вся природа дремала и нежилась под непалящим ласковым солнцем.

У въезда на Окружную московскую автостраду Евгений Сергеевич убавил скорость и, приближаясь к повороту, увидал на обочине вишневую легковушку. Притормозил, остановился. Что за чудо? Тот самый «жигуленок», умытый и почищенный им накануне? Вон какой славный и свежий блестит на солнце. И обезьяна с оранжевыми глазами и красным задом покачивается за ветровым стеклом. А где же хозяйка?