— Ну и что же с того, что памятник? — говорила Антонине Марфа. — А ты-то отчего всполошилась?

— Да как же? — качала головой Антонина. — Говорят, мол, памятник неизвестному солдату. Должна же я на него посмотреть, непременно должна. Может, для других неизвестный, а я, глядишь, и припомню, если кто-нибудь наш? Мало их ушло на войну? А может, и мой Андрей! Почему же неизвестный?

Никакие уговоры не остановили Антонину. Она на другой же день собралась, купила билет и уехала домой.

Долго тряслась в вагоне, ни на минутку не прилегла, все сидела у окна, смотрела на поля, на реки, перелески, думала о своей жизни и о сыне, не вернувшемся с войны.

Со станции шла быстро, почти бежала прямиком по тропинке через сады и огороды. Заскочила домой, торопливо вынула из сундука новый темный платок, чистые ботинки, переоделась. Вздохнув, присела в горнице за столом, положив руки на колени, глядя на стенку, где висели в коричневой деревянной рамочке поблекшие старые фотографии. Под стеклом на пожелтевшем листочке бумаги смутно угадывалась стриженая головка мальчика с торчащими ушами, заостренным подбородком и двумя темными точками глаз. Давно это было, давно.

Антонина шла по селу неторопливым шагом, прямая и строгая, с торжественно поднятой головой. И казалось ей, будто нынче по-особому светило солнце, смирно стояли деревья, тих и приветлив был необычный летний полдень. Прошла мимо школы, мимо сиреневых кустов и свернула на главную улицу, где росли старинные высокие липы и вязы.

Вскоре Антонина вышла на площадь и невольно остановилась, глядя перед собой. На площади точно стояла большая бронзовая фигура солдата. Как же высоко взобрался человек! Каменная подставка у него под ногами, а сам все тянется вверх, будто хочет всю землю окинуть взглядом. Да какой же он из себя? Кто такой? Не разглядеть из-за спины, не узнать.

Антонина подошла ближе, зашла справа. Теперь ей было отчетливо видно, что фигура солдата поставлена лицом к площади и к зданию сельсовета, на котором развевался красный флаг.

Она обошла памятник, чтобы увидеть солдата в лицо. И сразу же с первого взгляда узнала его. Он был в солдатской походной одежде, в шинели, аккуратно подпоясанный ремнем. Точно такой, каким видела она своего Андрея в последний раз, перед отправкой на фронт. Ветер раздувал широкие полы, одна нога солдата была чуть выставлена вперед, будто он сейчас вот сойдет с камня и приблизится к Антонине. В правой руке он держал автомат, а поднятой левой рукой приветствовал весь мир. Голова его поднята кверху, и на улыбающемся открытом лице можно увидеть одновременно черты доброго милого мальчика и отважного сурового солдата. Словом, он был таким, каких все матери после долгой разлуки встречают восхищенным взглядов и говорят:

— Как ты вырос и возмужал, сынок! Стал настоящим мужчиной!

Антонина неподвижно стояла, как вкопанная, сама в эту минуту похожая на памятник, влажными глазами ласково и приветливо смотрела на солдата, стараясь разглядеть в нем и уловить все живые черты. Взглядом и сердцем почуяла радость в поднятой левой руке солдата, решимость и волю в крепко сжатых пальцах правой руки, держащей автомат, твердость и легкость шага, и доброту в улыбке, и непреклонность во взгляде, и удаль в походке, и стать в плечах. Вот же он — весь такой родной и славный Андрюшенька. Андрейка. Сынок…

Не вытирая слез, затуманивших материнские глаза, Антонина медленно опустила седую голову и поклонилась до самой земли.

— Здравствуй, сынок!

Припав на колени, прикоснувшись ладонями к мягкой, сухой дороге, опустив лицо вниз и чувствуя дыхание жаркой земли, солдатская мать тихо плакала.

Когда она вытерла глаза и поднялась во весь рост, все кругом было так, как и прежде. Солдат стоял на своем месте, все так же держал автомат в руке, с доброй улыбкой смотрел на Антонину.

Она отошла от памятника и только теперь увидала, что по бокам цветочной клумбы на скамейках сидят женщины. И все они в новых платках, и все так же, как и Антонина, смотрят на памятник. Антонина подошла к ближней скамейке, женщины приветливо подвинулись, уступили ей место.

Седая старуха с узким лицом, черными густыми бровями, поправляя платок на голове, тихо сказала:

— Смотри, как верно изобразили моего Васю. Всегда он, когда радовался, точно так поднимал левую руку. И чуть прищуривался и смеялся. Теперь вот навсегда будет жить. И мне легче, когда хочу — приду к сыночку.

Другая женщина, с худой длинной шеей, ровным грудным голосом сказала свое, будто и не слышала слов только что говорившей соседки:

— Видать, этот скульптор хорошо знал моего Павлика. Ну прямо как живой. Такой же смешливый и все так же норовит правое плечо кверху вздернуть. Эх, Павлик, Павлик! Ну скажи хоть одно словечко!

— Какой же он Павлик? — удивилась Антонина. — Это мой родной сынок. Андреем звали. Анрюшенька.

Никто из женщин не возразил на эти слова, все продолжали сидеть на своих местах, глядя на памятник неизвестному солдату. И каждая видела в нем то, что хотела видеть.