— Сказать, зачем я вызвала тебя сегодня вечером? — Килиан не ответил, хотя Франчиска довольно долго выдерживала паузу. — Я позвала тебя, — продолжала она, — чтобы мы вместе обсудили одно весьма важное дело.

Килиан неожиданно громко и как-то неприятно рассмеялся. Сколько раз Франчиска ни слышала этот смех, он всегда заставлял ее отводить глаза и хмурить брови.

— Весьма важное? — переспросил Килиан и дважды иронически хмыкнул, не обращая внимания на то, что девушка явно раздражена. Потом он легонько толкнул ее локтем. Эту привычку Килиана, как и его смех, Франчиска тоже еле выносила. — Мне кажется, барышня, что теперь в нас просыпается временно задремавший классовый дух. Правда?

Она бросила на него быстрый недоуменный взгляд, и хотя была еще раздражена, подумала: «Действительно правда. Он вовсе не такой простак». Несмотря на то, что Франчиска отмечала это уже сотню раз, она не переставала удивляться его уму, так же как все еще удивлялась его крупной фигуре, разнице их лет и их дружеским отношениям.

— Ты не веришь, что я могу сказать тебе что-нибудь серьезное? — спросила она, не глядя на него и притворяясь равнодушной.

— Почему же, нет, — отозвался Килиан, — но когда ты об этом говоришь… ты такую рожу корчишь!..

— Во-первых, никакую рожу я не корчу! — с возмущением отрезала Франчиска.

— Хо-хо-хо! — вновь засмеялся Килиан, похлопывая себя по коленям большими, квадратными ладонями. — Ты всю зиму заставишь меня смеяться. Ну хорошо, скажем лучше, рожицу! — И он правой рукой взял ее за подбородок, пытаясь повернуть ее лицо к себе. Но его жест показался ей грубым (у Килиана действительно была тяжелая рука, не привыкшая к тонкому обращению), она резким движением высвободила голову и повернулась к Килиану спиной. Он смотрел на нее, улыбаясь, смутно подозревая, что именно вызвало ее раздражение, но ее жесты, по-детски угловатые, казались ему порой смешными, хотя он всегда, как и сейчас, старался подавить смех.

— Знаешь, я хочу поговорить с тобой обо мне, — заговорила она без всякого перехода. — Вот зачем я вызвала тебя.

— Угу! — хмыкнул он с обычной суровостью. — Значит, о вас, барышня?

— Да, — подтвердила она, словно не слушая его. — Мне кажется, что наша дружба вступает в новую фазу. Первый период кончился, теперь наступает или что-то лучшее, или… худшее.

— Что ты говоришь? — задумчиво переспросил Килиан, глядя в землю прямо перед собой.

— Да, — продолжала она торопливо, но отчетливо, что было вообще характерно для ее манеры говорить, — мы сейчас похожи на зелень, на весь этот парк: мы находимся между летом и осенью. Я уже обращала твое внимание…

— Да. — Брови Килиана поползли вверх. — Обращала внимание. Между летом и осенью, — повторил он, стремясь вникнуть в смысл этих слов, хотя думал совсем о другом.

Франчиска несколько мгновений искоса и подозрительно смотрела на него, пытаясь угадать, воспринимает он ее всерьез или нет. Однако неподвижное лицо Килиана с крупным орлиным носом ничего не выдавало, и Франчиска продолжала, не в силах удержаться от резкого подергивания плечами — этого детского жеста, который казался таким не соответствующим суровым и правильным фразам, произносимым ею:

— Останемся мы друзьями или нет, но я хочу рассказать о последних годах моей жизни, вернее, о том моменте, когда я почувствовала к тебе симпатию.

— Да? — без всякого выражения произнес Килиан, захваченный, как обычно, ее характером, в котором легкомыслие и детскость смешивались с суровой и, в общем, прозорливой зрелостью.

Вся ее манера разговаривать, точные и законченные фразы, произносимые с оттенком назидательности, заставляли собеседника все время быть начеку. Это «стремление к нравоучениям пожилой, одинокой, немного желчной учительницы», как однажды в самом начале их знакомства выразился Килиан, и вместе с тем живой ум в ее двадцать два года — все это придавало Франчиске особое, порой волнующее женское обаяние.

— Да, — подтвердила она, — ты единственный человек, который может хоть что-то понять. — Сообразив, что она сказала, Франчиска взглянула на Килиана, пытаясь угадать, обиделся он или нет. Но, как обычно, она ничего не прочла на его лице и тут же совершенно неожиданно разразилась детским громким смехом. Она смеялась и играла с кожаным шнурком на правой туфле, то развязывая, то завязывая его, стремясь сделать бантик как можно ровнее. Килиан сидел все время неподвижно, и после долгих минут молчания она вдруг быстро, отчетливо заговорила:

— В первую очередь я хочу рассказать тебе о моем отце, потом о матери и моих трех сестрах. Две из них старше меня, одна моложе. Вполне понятно, что я постараюсь быть как можно более краткой и касаться только самой сути.

Произнося эту фразу, она продолжала играть со шнурком, глядя на свои руки каким-то отсутствующим взглядом.

— Самая суть? — ворчливо переспросил Килиан. — Это не такая простая вещь. Впрочем, сейчас уже довольно поздно.

— Это ничего не значит, — сказала она равнодушно.