— Я счастлив, — заговорил Рэтяну, быстро оборачиваясь к Франчиске, — я счастлив, что вы приняли мое приглашение. — Тут он обратился к Килиану и заговорил более сдержанно и сухо: — Благодарю вас, что вы поднялись ко мне в этот столь поздний час. Благодарю вас и заверяю, что вы не ошиблись. Я действительно хотел, чтобы вы зашли сюда пусть на несколько минут, выразив тем самым свою благосклонность, поскольку я должен попросить у вас прощения, чего в силу предосудительной слабости или ложной гордости я не решился сделать в буфете или на улице. Так вот, — продолжал Рэтяну, и на лице его вновь мелькнула слабая улыбка, — я должен поблагодарить вас за то, что вы пришли ко мне, потому что таким образом вы даете мне возможность исправить ошибку, совершенную мной, даете мне возможность вновь вернуться к тому унижению, которое на мгновение я испытал. На мгновение, — добавил он, поворачиваясь к Франчиске с закрытыми глазами, — но зато очень глубоко!

Килиан медленно опустил голову и улыбнулся: вежливость Рэтяну принимала такие гипертрофированные формы, что превращалась в унижение и самобичевание. По лицу Рэтяну пробежала тень досады и пренебрежения, потому что он действительно говорил искренне. Франчиска, напряженная, как тетива лука, продолжала стоять, опираясь о кресло. Рэтяну чувствовал это напряжение, потому и не решался взглянуть на нее, но где-то в глубине сердца он ощутил Франчиску такой близкой, словно к ней вела прямая узкая тропинка, в конце которой она ждет его, прекрасная, как Диана.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — дружески обратился Килиан к Рэтяну. — Вы передо мной ни в чем не погрешили. Вы очень любезны.

— Нет, нет! — отрицал тот, и даже Франчиска, видя, что Килиан не понимает Рэтяну, сделала нетерпеливый жест. — Вы меня неправильно поняли! Возможно, я неясно, слишком напыщенно выражался, но я говорил чистую правду. Я просил вас извинить меня, хотя я очень гордый. Я жестоко ошибся, и вот почему. Послушайте меня несколько минут. Разрешите мне все объяснить, потому что это действительно довольно сложно. Хотя, — добавил он, — мне кажется, что барышня догадывается, в чем дело. Она сразу же поняла, поэтому первое извинение я принес там же, на месте; вы же, будет справедливо признать, поняли, вероятно, не до конца, поскольку все произошло так быстро и незаметно, что вы не имели даже возможности…

Рэтяну несколько раз торопливо прошелся по комнате, смущенно и вежливо посмеиваясь тем же самым металлическим смешком, который они слышали и в ресторане.

— Так вот о чем идет речь. — Рэтяну остановился перед Килианом и вздернул брови, что придавало его лицу выражение трагической маски. — Речь идет об очень простой, возможно, несколько неожиданной, но фактически незначительной вещи. Барышня Франчиска уже объяснила все, что произошло. Итак, коротко! Как между мужчинами! Как только вы вошли, а особенно, когда вы сели за мой столик, я тут же обратил внимание на барышню. В этом нет ничего удивительного, поскольку барышня достойна большего, чем мое банальное внимание. Из уважения к ней и к вам я не могу себе позволить говорить о ее качествах, которые совершенно исключительны. А вы должны знать, что я известен как человек весьма скупой на похвалы, как человек скорее мрачный и подозрительный. Вот так! Вы можете спросить себя, — торопливо, порою туманно продолжал Рэтяну, словно его тревожила доброжелательность Килиана и неподвижность Франчиски, — почему я придаю такое значение столь ничтожному факту. А вот почему: после того как вы сели за мой столик, я несколько раз смотрел на барышню так, как смотрят мужчины на женщину, которая им нравится. Я знаю, что я намного старше ее, иначе бы я не выдал себя столь откровенно, не задержался бы столь долго, а ушел бы через каких-нибудь полчаса. С другой стороны, как я уже сказал, все это не имеет никакого значения… хотя мне уже пятьдесят два года, а барышне что-то около двадцати, я вовсе не лицемер и не фарисей, чтобы отвергать действительность, то есть тот факт, что мужчине моего возраста может нравиться, больше того, он может полюбить девушку, которая гораздо моложе его, которая даже годится ему в дочери, как это говорится во многих романах. В этом нет никакого извращения, извращенным и ущербными выглядят те, кто отрицает это. Наконец, я тут ничего не хочу прибавить, мы все здесь интеллигентные люди, но я хочу подчеркнуть, что не это заставляет меня извиняться перед вами, не эти предательские взгляды, которые барышня Франчиска сумела заметить, хотя и не смогла правильно понять моей реакции. Это нисколько не противоречит моему предыдущему утверждению о необыкновенных достоинствах, какими она наделена. Прошу вас, извините меня! — И Рэтяну, прижимая правую руку к груди и закрывая глаза, вновь торжественно поклонился Франчиске, которая продолжала оставаться неподвижной, напряженно вглядываясь куда-то в пространство. Килиан очень серьезно и внимательно следил за Рэтяну.

Рэтяну вновь исчез за занавеской и появился с коробкой, в которой лежал один-единственный кусок торта, и предложил его Франчиске.

— Прошу вас, не отказывайтесь! — обратился он к ней с улыбкой. — Примите в знак моей самой чистой симпатии! Прошу вас, — настаивал он, видя, что Франчиска продолжает оставаться неподвижной. — Я пойму это как доказательство того, что вы не воспримете во зло все мои слова о несколько несовместимых, действительно немного эксцентрических вещах, однако абсолютно необходимых в моем стремлении не оставить в вашей памяти хотя бы малейшего пятнышка! Прошу вас!

Франчиска вежливо улыбнулась и взяла торт. Рэтяну же смущенно принялся объяснять Килиану:

— К сожалению, все, что осталось. Перед моим выходом из дома у меня в гостях была племянница с дочкой. Девочка так любит торт, что я купил внизу, в кафе, и вот остался единственный кусок. Сам же я вообще не ем сладкого.

— Я тоже, — ответил Килиан, слегка смущенный церемонной вежливостью Рэтяну. Тот опять ушел за занавеску, чтобы принести воды.

— Господин Килиан, — крикнул он оттуда, — могу я вам предложить в качестве компенсации еще чашечку кофе? Я бы тоже выпил одну…

— С удовольствием! — отозвался Килиан. Кофе ему не хотелось, но он решил не огорчать такого вежливого хозяина.

Килиан взглянул на часы: было уже за полночь. Франчиска уселась в кресло и медленно, не говоря ни слова, ела торт. Рэтяну принес воды и кофе. Несколько минут шел тот легкий, незначительный разговор, который поддерживают люди лишь ради того, чтобы не молчать. Потом Килиан и Франчиска умолкли, давая возможность Рэтяну продолжить его речь. Тот, помедлив секунду, как бы очнулся и, тихо хлопнув в ладони, заговорил:

— Да! Покончим с этим! Как я уже вам сказал, из-за подобных вещей я бы не обиделся, случаются и похуже. Но вот тогда-то произошло нечто неожиданное: барышня Франчиска внимательно посмотрела на меня и произнесла ту фразу, которую вы уже слышали и которую я запомнил слово в слово: «Пьет много, а не пьяный, кажется пришибленным, а на самом деле хитрый». Вы, господин Килиан, как я заметил, удивленно взглянули тогда, думая, что ваша дружба сможет как-то задеть меня, и даже, вероятно, беспокойно ожидали, как я отреагирую. Как-никак я человек пожилой, незнакомый, казался сдержанным, замкнутым. Не так ли? — спросил Рэтяну и тихо, едва слышно, засмеялся. — Да, да! — Он снова стал серьезным и нахмурился. — Таким именно я и выглядел! Я сам был поражен этим необычным замечанием, которое услышал почти от девочки, и намеревался ответить так, как было бы естественно, как, по всей вероятности, ожидали и вы, то есть повысить тон, подняться и уйти, сказав что-нибудь остроумное или резкое, именно то, чего и ждут в подобных случаях. Но прежде чем открыть рот, я посмотрел в лицо той, которая так прямо и неожиданно обратилась ко мне, и понял, что и она ждет от меня, чтобы я поступил, как добропорядочный, умный человек, и этим я должен был бы наказать сам себя за нескромные взгляды, совершенно не соответствовавшие моему облику добропорядочного и мудрого старика, который я обрел только сейчас, став таким образом глупым и смешным. Тогда я ответил какой-то фразой, уж не помню какой, в связи с дедушкой из Блажа, о котором вспомнила барышня Франчиска, для того только, чтобы выйти из затруднительного положения, но вместе с тем я обратил внимание на две вещи: во-первых, барышня прекрасно понимала смысл моих взглядов, столь не подходивших моему возрасту, и, во-вторых, что гораздо более важно, она не считала мои взгляды чем-то неестественным, не воспринимала их как какое-то извращение, хотя и была уверена, что я смотрю на нее так же, как смотрит на нее большинство людей, и для того, чтобы показать мне это, она и произнесла ту фразу, провоцируя меня. Действительно, я был виноват и тут же извинился, хотя и не так, как было нужно, как-то половинчато. Но тогда я еще не осознал толком, почему я это сделал, потому что, должен вам признаться, был весьма взволнован тем, что произошло, тем, что я так недостойно вел себя по отношению к столь чистому и благородному существу, каким являлась худенькая смуглая девушка с дерзким взглядом, которая сидела против меня. Вот почему моему отношению, моей реакции нельзя не придавать значения. Возможно, что она обычна и банальна, но она слишком низка. Вот почему я и прошу у вас прощения и весьма счастлив, что смог это сделать!