Спасибо, спасибо, что ты не сопротивлялась, как другие! Ты не представляешь как это важно! Для тебя, для меня, для всех, родная!

Я люблю этот городок. Даже сейчас, когда Максу грозит опасность, и я мчусь через центральный парк, сбросив сиреневые (что за вкус?) туфли на высоченном каблуке, я тону в этом амбре белоснежных акаций. Мостик. Фонарь. Блеклые звезды – наверху. Асфальт в белую крапину облетевших цветков под ногами. Заржавевшие лодочки-аттракционы, взмывающие уже не до небес. Зажгите пожалуйста Луну, пусть она выплывет из-за облаков, осветит площадь. Там сейчас будут Макса бить, если я не успею…

– Курево принес?

– Нет…

Удар в солнечной сплетение. Скорченный Макс падает к ногам Вити.

– Я тебе бабло дал? Дал. Курево где? Где курево, спрашиваю?

Удар в лицо. Макс сплевывает теплую кровь. Склеившиеся пряди налипли на мокрое лицо.

– Стойте, не трогайте его! Я все отдам! – я расстегиваю сумочку. Вытряхиваю все, что смогла собрать – десятки, полтосы, даже пару сотенных и кучу грязной мелочи.

Витя скалится. Сторожевые псы – Вадик и Дима – в любой момент набросятся по его команде.

– Чья будешь? – Витя достает пачку Мальборо из кармана. Дима тут же подставляет зажигалку и щелкает.

– Сельская я. Какая разница! Тут хватит! Если хотите, вот еще кольцо возьмите с серьгами, – я наспех стягиваю узенькое золотое колечко и достаю из ушей серьги-гвоздики.

– Крест хочу. И то, что под ним, – Витя облизывает губу, поглядывая на мою грудь.

– Не тронь ее, – хрипит Макс, пытаясь встать, но неудачно заваливается на правый бок, – беги, дура…

Витя все ближе и ближе. Зловонный микс пива, рыбы и сигарет. Тяжелое дыхание. Надо решать. Или я, или Макс. Изнасилование или убийство? Дед учил меня быть сильной.

Витя дергает меня за белую блузку, лижет мою грудь. Я начинаю кричать, бью коленом в его пах. Он взвывает от боли. Вадик с Димой, фас, набрасываются на меня, сбивая с ног. Макс подползает к урне, шатаясь, встает. Что-то звенит, разбиваясь о бетонную мусорку. Макс заносит руку над Витиной головой…

Подъезжают две черных машины. Спешно уносят Витю с пробитой башкой. Нещадно избивают Макса. Упаковывают его в багажник.

– Что делать с шалавой? – слышу я сквозь какую-то стену.

– Пусть валяется!

– Что-нибудь ментам вякнешь – урою, слышишь? – орет черное пятно, зависшее надо мной.

Колеса визжат, оставляя едкий запах паленой резины.

Светает. Я бреду по частному сектору новых домов. У этих вот фасад четкий и арка вся обросла лозой. А палисадник вообще, как ботанический сад. А у тех, и вовсе кирпич, гараж и забор под сигнализацией. Торчат макушки детской горки и качелей. Правильно делают, что боятся. За себя, за детей, за собак своих.

– Выродки, выродки. И менты все продажные…

За спиной раздается звонок. Добротная женщина лет пятидесяти развозит на велосипеде утреннюю почту.

– Вы Макса не видели? – она отклоняется, как ошпаренная, налегая на педали всем своим могучим весом. Тоже боится. Может пенсию везет. Ну и правильно.

А у нас с Максом не будет пенсии. И дома. И детей. И дачи. Макса вообще не найдут никогда. По крайней мере, пока не осушат пруд за городом. Или в старую канализацию не залезут дети, играя в прятки. Смотря, в какую жизнь попадешь.

Где ты там прячешься? Я честно хотела тебе помочь. И себе. А потом остаться. И слиться с тобой-мной. И прожить долго-счастливо. Не вышло. Извини.

Не прощаюсь…

Последний день

Алекс всегда пахнет табаком и морозом. Гладко выбрит. И волшебно улыбается. Всякий раз я одеваю это пальто. Тончайший кашемир. В красную клеточку с зелеными полосками. Для нашей лучшей встречи. И берет. С помпоном. Юбку в складку, водолазку, капронки двадцать ден. Обещают до нуля, но это ничего. Ради будущего можно и померзнуть. Мы всегда встречаемся вчетвером. Толя, Коля, я и Алекс. Пять лет в университете, пять – на нефтезаводе. И вот сейчас – каждый пошел своим путем.

Коля и Толя остались в городе. Как и я. Алекс укатил в столицу. И теперь, будучи почетным горожанином и бизнесменом, пригласил нас в гости и забронировал столик в ресторане.

Конец ознакомительного фрагмента.