— Мечеслав! — крикнула Искра, но поняла, что он ее не услышит.

Наскоро одевшись, девушка вылетела из опочивальни и помчалась на улицу.

Распахнув двустворчатые двери, Искра вырвалась во двор и тут же остановилась.

Ночную тишину разорвал жуткий, захлебывающийся крик. Крик взлетел, точно стрела, и на самом пике вдруг оборвался.

— Нет, — произнесла, задрожав, Искра и неуверенно пошла дальше. Сердце колотилось так сильно, что ей показалось, будто оно сейчас выскочит из груди. Мимо пробежали люди. Вскоре впереди раздались изумленные возгласы, проклятия, крики ужаса. Народ все прибывал, девушку толкали в плечо, оборачивались, показывали на нее пальцами. Должно быть, она шла слишком медленно. Слишком медленно.

Пространство около Колыбельного было ярко освещено множеством факелов. Искра, не видя ничего, подошла к толпе. Перед ней поспешно расступились.

На крыльце сидел Мечеслав, бледный, как сама смерть. К груди он прижимал истекающего кровью Бориса. Отчаянно, виновато. Точно младенца. Его рука гладила Бориса по груди, по залитой кровью рубахе, из которой торчал кинжал.

— Я не… — прошептал он, увидев Искру. — Я не знаю, как это… как это… произошло. Не пойму…

Искра вцепилась в свои волосы, упала на колени и что есть силы закричала, влив в крик всю боль, всю ненависть и страдание.

Битва началась внезапно. Подобно Эллаку, сыну Эллака, войско Талгата налетело стремительно: первые ряды армии Барха едва успели выставить копья. В мгновение ока степь огласилась сумасшедшими выкриками возбудившихся до предела людей, воплями умирающих, диким ржанием ошалевших лошадей. В образовавшейся сутолоке, в этом бурлящем смертоносном котле многие, совсем чуть-чуть задетые копьем, мечом, щитом, падали с коней и тут же затаптывались своими или чужими — все равно.

Унэг свирепо вклинился в наседавшие ряды неприятеля, чей натиск был яростным, необузданным, отчаянным, как будто вражеские воины не верили в победу и желали поскорее умереть. И они умирали, — умирали толпами, натыкаясь, словно рыбы на гарпун, на длинные копья закованных в латы всадников, составлявших основу гвардии Тумура.

Талгат остался сзади, его мечущийся по холмам силуэт был хорошо виден. Тумур, как и все остальные Барховы военачальники, бился в первых рядах. Он вспотел, размахивая мечом; лицо прочертили тонкие расплывающиеся полосы чужой крови. Несмотря на жар битвы, Тумур не забывал об обязанностях командира: его громовой голос ревел, перекрывая жуткий лязг сталкивающихся мечей и копий:

— Мамат!!! Держись, твою мать! Правый фланг! Если побежишь, яйца отрежу! Держи фланг, сукин сын!!!

Но Мамат дрогнул и медленно начинал откатываться назад, тогда как центр и левый фланг, ведомые Берюком и Кайгадырем, потихоньку опрокидывали талгатовцев, которые, как оказалось, были плохо обученными, случайными людьми.

Унэг бился слепо, исступленно, разя мечом направо и налево. Он ничего не слышал и не видел — глаза заливала чужая кровь, а может, и своя — он не знал. Он чувствовал лишь, как его палаш мягко рассекает плоть либо с визгом проносится по латам, натыкается и на мгновение застревает в деревянных щитах. Каким-то чудом вражеские удары падали мимо, ибо он практически не защищался, не сторонился смерти, машинально прикрываясь лишь небольшим круглым щитом. Эдаар угрожающе ржал, вскидывался на дыбы, топтал копытами упавших всадников, перепрыгивал через бьющихся в агонии лошадей. Верный конь словно слился с хозяином в одно целое, служившее только одному — без конца убивать, убивать, убивать.

Наконец Унэг услышал голос Тумура, прокричавшего ему в ухо:

— Скачи назад, Унэг, в резерв. Возьми сзади пару-тройку сотен лучников, всех, кто там есть, и обходи правый фланг. Мамат убит, его воины готовы удариться в панику, — чую, там действуют люди этого чертового Эллака. Давай, Унэг, я надеюсь на тебя.

Унэг не сразу понял, что ему сказал Тумур. Оглянувшись вокруг с безумным видом, он осознал, что окружен своими, что неприятель вовсе не так страшен, что трус Талгат наверняка уже бежал, так как с самого начала не верил в победу, не верил, потому что был брошен всеми своими союзниками, недовольными вызывающим поведением выскочки Эллака-младшего и попавшего под его влияние Талгата.

Если бы не клан Эллака, жалом вонзившийся в правый бок, битва была бы практически выиграна. Тумур не мог повернуться и ударить по ним — впереди стояли не сломленные до конца воины Талгата — отборная часть кешикаi мятежника. Им не нужен был вождь. Взращенным на войне, впитавшим вкус крови сызмальства кочевникам не нужен никто, — только битва, экстаз смерти, разрывающаяся плоть, вываливающиеся внутренности, ломаемые кости, вылетающие зубы…

Тумур повторил приказ и, убедившись, что его слова наконец дошли до друга, тут же ускакал. Унэг помчался назад. Проносясь сквозь строй всадников, стоявших чуть позади, в резерве, он не проронил ни слова, — воины и так все поняли, спешно разворачиваясь вслед за ним.

И, когда он, во главе четырех сотен лучников, мечников, копьеносцев мчался вдоль кружащихся в беспорядке задних рядов, стремясь окружить несгибаемый клан, на поле битвы внезапно налетела позабытая всеми песчаная буря.

Она обрушилась стеной, оглушив обе армии, на какое-то время застывших в недоумении. Отряд Унэга также остановился. Люди закрывались от больно бьющего в лицо песка. Но первый, самый густой шквал пролетел, а за ним пришла вихрящаяся масса пыли, в которой постепенно проступила знакомая картина хаоса битвы.