— Почему сомневаешься?

— Потому что у них во время войны были... крупные неприятности! Я точно не знаю какие, но помню — были. И у него, и у нее. У него, кажется, больше.

Я взглянула на Марека. Изучив внимательно открытку, он вернулся к прерванному занятию. Я не сомневалась — для него все стало ясным. Если уж в моей голове кое-что прояснилось...

— Скажи что-нибудь! — потребовала я. — Что сидишь, будто тебя тут, и вовсе нет!

— Вот именно! — подхватила Тереса. — Что это все значит?

— Мне бы хотелось узнать, кто сейчас живет в Тоньче, — сказал Марек, по своему обыкновению избегая отвечать на прямой вопрос. — Кто-нибудь из ваших родственников?

— Марыська! — ответила мамуля. — Весь июль там живет, у нее отпуск. Но живут они не в доме наших предков, а в фургоне, который поставили во дворе. В доме, кажется, сейчас никто не живет.

— А кому он сейчас принадлежит?

— Наследникам дяди Витольда. Их восемь штук, и они никак не могут разделить наследство. Поэтому Марыська и живет в фургоне.

Похоже, Марек понимал, о чем мамуля говорила, а вот Лилька не поняла и потребовала разъяснений, какой такой фургон и почему Марыська не может жить нормально в доме. Мамуля охотно объяснила:

— Марыська с Хенриком купили вагончик, в котором обычно живут строительные рабочие. Знаете, такой барак на колесах? Оборудовали его и теперь всегда проводят в нем отпуска. В доме жить нельзя, говорят, вот-вот обрушится, того и гляди крыша завалится. Вагончик поставили поблизости, в поле под деревьями. У Хенрика золотые руки, он бы давно отремонтировал дом, но вот наследники дяди Витольда... Их восемь человек, давно по свету разъехались, связи не поддерживают, перессоренные все страшно и знай только следят друг за дружкой, как бы кто-то не отхватил себе что из наследства. Марыська — добрейшая душа, сколько раз пыталась с ними договориться — все без толку. Вот и приходится жить в фургоне, а дом ветшает. Она сама мне все это рассказала.

— Марыська?

— Марыська. Хенрик тоже рассказывал, но он выражается осторожнее, ведь это не его родные, а ее. То есть наши.

— А с каких пор усадьба перешла наследникам дяди Витольда? — спросил Марек.

— А сразу же после смерти нашей бабушки, — вздохнула мамуля. — Еще до войны.

— Ну что ты глупости говоришь! — рассердилась Люцина. — Не после смерти бабушки, а после смерти дядюшки Витольда. Бабушка умерла в тридцать восьмом году и оставила все дяде Витольду. А уже после него все перешло к этим наследникам.

Какие-то смутные детские воспоминания пронеслись в голове, и мне тоже захотелось кое-что уточнить.

— А когда умер дядя Витольд? В войну он был еще жив, помню, раз даже приезжал к нам. Хотя, может, приезжал и не раз, но я запомнила только один его приезд. Он меня еще катал тогда на велосипеде, и мы раздавили курицу. С тех пор во мне навсегда осталась боязнь раздавить курицу, когда веду машину.

— Странно, — удивилась Лилька. — Для машины куры ведь не так опасны, как для велосипедов.

— Да если бы я даже на танке ездила, все равно объезжала бы их...

Мамуля сказала:

— Дядя Витольд умер в сорок четвертом году.

Всеми наследственными формальностями наверняка занимались уже после войны. Дядя Витольд давно болел и за домом не следил, так что разрушаться он начал еще при его жизни.

— А зная наследников дядюшки, можно было заранее предсказать, что при них и вовсе разрушится, — заметила Люцина. — Они перегрызлись друг с другом еще при живом отце. Не знаю, зачем нам все это вспоминать.

Я опять взглянула на Марека. Он скреб очередного карпа так самозабвенно, словно участвовал в конкурсе «Кто больше начистит рыбы», главный приз которого — миллион долларов золотом, а всех, кто займет места ниже третьего, сошлют на галеры. Созревшая у меня в голове неясная концепция обрела более четкие очертания, хотя до конца и не прояснилась.

— Наверняка со всем этим как-то связана панна Эдита. Не случайно же на той карте была Тоньча... Она могла знать наследников дяди Витольда? Могла знать, что он умер, а наследство переходит к ним?

— Не знаю, после войны я уже с ней не водилась. Думаю, могла, потому что прекрасно была в курсе всех дел нашего семейства, — недовольно ответила Тереса. И, обращаясь к сестрам, добавила:

— Правда ведь, она всех нас знала с детства? Помню, даже и в Тоньчу приезжала. Как-то раз поехала с нами туда на каникулы.

— А могла она знать, что дядя тяжело болен и усадьба перейдет к его детям? — упорно добивалась я ответа.

— Могла, конечно, — ответила Тереса.

— Не могла, — ответила мамуля, — Как она могла знать, если в Тоньче была еще при жизни нашей бабушки! Тогда еще не было известно, кто из нас унаследует родительский дом.