Мы познакомились с пастухом Васей Валейским. Он недавно демобилизовался из армии и решил, что его место на трудном участке. Старший пастух не мог нахвалиться помощником.

— Ой, молодец, — говорил он, и узкие глаза его искрились, а сам он, крупный, в огромной малице, подпоясанной тяжелым ремнем в медных насечках, казался богатырем из ненецкой сказки. — Ой, молодец, спать мало, ходить много, стадо растет.

Тысячное стадо северных олешек, издали похожих на телят, шло по тундре, выбирая сочную траву.

Оленям здесь хорошо: нет ни комаров, ни гнуса — на сильном ветру комар не живет. Но труд оленевода нелегок. Многокилометровые перегоны по топким болотам, ночевки в шалаше, а если отобьется олень, то, как говорится, где ночь застанет. Зимой корм глубоко под снегом. Плохо оленям — плохо и пастуху. А сколько хлопот с молодняком, ведь его надо сохранить.

И все-таки жизнь оленевода не сравнишь с прежней.

— Даже говорить нечего, — машет руками дядя Захар и опускает их над костром, разложенным среди тундры. — Вот дрова привезли — грейся. Мясо на складе, выписывай, пожалуйста, продукты приезжай бери.

И он рассказывает о былом житье, о купцах Сумороковых, скупавших за бесценок и мясо, и шкуры, и пушнину. Спаивали народ, обирали до нитки. Ненец-батрак мыкал горе по тундре, пас кулацкие стада за три оленя в год. Что такое три оленя на большую землю? Два месяца полусытой жизни, остальные живи как знаешь, никому до тебя дела нет. Захворает малыш — смерть пришла, болеть ненцу нельзя. Один ты на сотни километров, кругом снега…

В домах поселка, где тепло и светло, горит электричество, мигают зеленые огоньки новеньких приемников, и чувствуешь, как изменились времена и сколько заботы проявляет страна о своих окраинных гражданах.

— Правда, иногда ругаешься с Рыбкоопом, — уже дома за чаем говорил дядя Захар. — Рыбкооп у нас в Каратайке: того не учтут, этого не завезут. То сахару завались, то на полках пусто. Как работают, дремлют, что ли? — Он обернулся ко мне: — Нельзя ли так громко сказать, чтоб они там услышали?

— Можно, почему нельзя.

Лицо дяди Захара просветлело.

— И заодно бы Союзпечати напомнить, чтобы газеты шли без опозданий, а то неинтересно читать старые новости.

— Точно, точно, — подтвердил Иван Николаевич, который на правах старожила близко к сердцу принимал интересы островитян. — Надо, надо их пошевелить. Слава богу, транспорта нынче не занимать: вертолеты, самолеты, всякая оказия. Оперативности не хватает.

Разговорились о технической оснащенности самого колхоза. Еще несколько лет назад рыболовы, охотники на морского зверя ходили на веслах, а сейчас в колхозе около шестидесяти моторок.

Да и вклад колхоза в народное хозяйство увеличился.

Уже не говоря о пятнадцатитысячном оленьем стаде, дающем массу ценных продуктов, на побережьях Карского и Баренцева морей процветает пушной промысел.

В доме дяди Захара завалялся какой-то старый журнал, где на снимке виднелись сверкающие павильоны советской выставки за границей. Чье-то восторженное девичье лицо, руки, примеряющие белоснежного песца.

— Это не твой ли? — спросил Иван Николаевич бригадира.

— Кто знает? Может, и мой… Или Иванки — соседа. А скорее всего Осипа Вылко, он по три нормы за сезон дает, самого первого класса, силен охотник…

У Захара несколько медалей, полученных на ленинградских и московских выставках пушнины.

С начала зимы отбывают охотники в тундру, в разбросанные на сотни километров охотничьи избушки. Забирают с собой самое необходимое — ружья, топоры, мороженую рыбу. Нарты в рвущейся от нетерпения собачьей упряжке скрываются в белом тумане.

Охота на песца требует сноровки, чутья, которые даются лишь годами опыта. Нужно знать проходы, места, по которым мигрирует зверь, — ложбинки ручьев, мыски. Ставить капкан надо тоже умеючи — замаскировать, учесть ветер, несущий запах приманки, снег кругом утоптать, чтобы пороша скользила, не заметая силки.

Да, охота — большое умение. И, конечно, труд. Можно поставить пятьдесят капканов, а можно и двести, но тогда забудь об отдыхе.

Рассказывая, дядя Захар весь преображается, молодеет, словно заново переживая свои скитания по тундре.

— В день отмахиваешь километров пятьдесят пешком. Надо осмотреть все ловушки: не заела ли ржавчина, обновить наживку. А вернешься — первым долгом свари собакам еду, ружье почисть, о себе думать некогда.

— А то еще заплутаешь, — вставляет Иван Николаевич.

— Н-ну, всяко бывает, — раздумчиво замечает дядя Захар, — мы, конечное дело, ориентируемся по наносам, по льдинкам на кустиках. Западный ветер, он влажный — стало быть, сосульки всегда с запада. Ну а уж если заплутал — беда.