Он спорил с невидимым собеседником, пытаясь найти самые нужные слова, но не всегда их находил. Даже под ложечкой засосало… Может, просто оттого, что с утра не позавтракал. И Паня, как назло, молчит, обиделась, что ли. А за что? Очень просто подняться к ней наверх, а лучше всего снять трубку и сказать: «Неси-ка бутерброд!» И заодно объяснить ей, что неправа была утром, предложив задабривать рвачей. Он уже решился было позвонить, но в последний момент положил трубку на место. К черту бутерброды, обойдусь. Вот так. Обижаться на меня не за что. И еще подумалось: если человек к себе требователен, то вправе потребовать и от других, а от жены и подавно.

Мысли его привычно перескочили на дела бригадные. Никакой расхлябанности у себя в смене он ходу не дает. А ведь на первых порах пеняли ему за излишнюю суровость, сухость. Был же случай — перегулял один монтер на свадьбе, на работу не явился. Поговорил с ним, вроде бы понял человек, и вскоре опять прогул, и снова душеспасительная беседа. Настоял на увольнении, а когда увольняли, свои же ребята пожалели.

— Круто берешь, отец.

Это Виктор, кажется, вякнул.

— На то и отец, чтобы круто! Ничего, жизнь зато помягче с ним обойдется, жизнь, она подобрей. От нас уйдет, в другом месте устроится и там погуляет. Вон как Коля Мишаков, мясник, который от сквозняков сбежал.

— Мишакову, говорят, неплохо.

— Ну и слава богу.

С самим-то Виктором тоже пришлось повозиться. Попивать стал, жена в слезы, среди дня звонок — повлияйте на него, Леонид Иваныч, опять зарплату не донес… Правда, с Виктором обошелся помягче, все-таки другой он человек — работящий. Да вот, как сам признался, характер мягкий, компания его, видишь ли, затянула.

— А меня почему не затянула? — спросил тогда Виктора на сменном собрании Иваныч. — В ремеслуху я из смоленской губернии попал. Москва, общежитие. После войны не сладко было, всего навиделся. А вот же — не пью, даже не курю…

Молча глядел он на понуро сидевших ребят. А хотелось бы им ответить на это самое: «круто берешь». «Нагрузочка у меня, дорогие товарищи, не ваша, потяжелей, а вот бегу же на объект, если что у кого из вас не заладится, и просто по-житейскому, ежели кого выручить нужно: мать захворала или там сестра приехала, отпусти, Иваныч, отработаю денек — иду навстречу, жизнь есть жизнь. А тебе, Витя, когда срочно деньги понадобились, опять же к Иванычу: «Выручай!» А теперь, значит, «круто беру». Осудил… Прямо не человек я, а самодур какой-то…»

И не выдержал все-таки, выплеснул это в заполыхавшее лицо парня.

— Ладно, понял, — сказал Виктор. — Давайте наряд.

— Нет уж, сегодня тебе наряда не будет. Я тебя на линию такого, с похмелья, не выпущу — еще отвечать за тебя. Сиди…

— Как — сиди?

— А вот так. Люди будут работать, а ты отдыхай.

И сидел парень, томился, боясь глядеть в глаза товарищам, которым выпал, как назло, горячий денек: два обрыва и сгоревший кабель. Случись это до комплексной организации, как-нибудь пережил бы, а сейчас, выходит, за него другие надрывались.

На другой день, придя пораньше, сказал:

— Слышь, Иваныч, лучше год в тюрьме отсидеть, чем такой денек выжить.

Но сам-то Иваныч после этого призадумался. Требует он от своих подопечных примерного поведения, но и позаботиться о них надо, о нормальных условиях — для жизни, работы, культурного отдыха — и стал хлопотать о жилье, тем более что в то время он был депутатом райсовета. Многим помог.

…С женой пришлось все же столкнуться. Только не в обеденный перерыв. Обед ему сорвала авария на линии, а когда возвращался, кутаясь в воротник на морозном ветру, Паня спешила на подстанцию, засигналил ей оттуда зеленый огонек — срочный вызов. И так бывало уж не раз, встретились нос к носу у перекрестка на самом ветровее со жгучей поземкой.

— Здравствуй, Паня.

— Здравствуй, Леня, — и поправила на плече рабочую сумочку, — я к тебе забегала. Еду оставила.

И хотя есть уже не хотелось — замерз, в тепло бы скорее — однако порадовался, что все-таки не забыла о нем.

— Сама-то ела?

— Не успела как-то…

— А дома?

— И дома…

Ну ясно. Это уж так повелось. Один расстроился, другому кусок в горло не лезет.

— Вот сейчас в кафе перекусим.

Но Паня, видать, была под стать мужу: делу время, обеду час.

Пока она возилась у приборной доски на ТП — в трансформаторном помещении, он топтался по холоду. Не выдержал, пошел помочь. Сменили реле, проверили контакты, отверточкой раз-раз — завинтили крепление.

— Все?

— Порядок.

Потом в кафе они отогревались, в свой законный час, чаем и котлетами. И, глядя украдкой, с каким аппетитом Паня ест, не отрываясь от свежей газеты, вспомнилось ему их первое знакомство — тоже зимой: как увидел он ее впервые в подъезде общежития — к брату приезжала из деревни, — и как по-деревенски неуклюже, сам от себя не ждал, вдруг спросил, не пойдет ли она с ним в кино. И тут же, смешавшись, добавил, что он человек порядочный, если не верит, пусть у брата спросит. И если брат скажет о нем худое — порвем билеты.