— Ну?

— Я подумаю. Не торопи меня. В конце концов, моя подпись ничего не решит…

— Подумай. Утром скажешь.

Рука ее слегка дрогнула.

— В чем дело? — спросил он.

— Что?

— Ведь ты забеспокоилась. Из-за чего? Мне все передается, видишь, как я тебя чувствую.

Она легонько прильнула к нему.

Какая-то скованность жила в ней с самого начала. Не было той радостной распахнутости, какую приносит с собой настоящее большое чувство, о котором он знал лишь понаслышке и из книг. Но он ждал, готовился к нему всем своим существом. Шура словно таилась от самой себя, от него, легко урвав кусочек счастья, торопилась упрятать его подальше, позабыть, вообще избавиться…

Он и прежде смутно нащупывал эту мысль, а сейчас он подумал открыто — с сожалением и горечью, но без боязни.

— Может, зайдем ко мне, — сказал он, робея, — чаем погреешься.

— Не согреюсь чаем.

— Ну, чем хочешь.

— Нет-нет, не могу, засидимся, а мне надо домой. А то зайдет сегодня, кажется, он что-то подозревает. Ты не болтал?

— Кто — он?

— Ну, Семен, кто… — Голос ее вильнул. — Благоверный мой.

— А… ну да. — Будто кто-то другой ответил за Юрия. Без тени удивления. На какой-то миг он вообще перестал ощущать окружающее — слепой посвист ветра, зябкую влагу тьмы, словно очутился в вакууме. Так же спокойно спросил:

— Но вы же врозь живете?

— Развод же не оформлен.

Он потряс головой, все еще плохо соображая.

— Но зачем было таиться, у меня же и в мыслях не было…

— Ага, на попятный?

— О чем ты?

— В общем, это он попросил, когда я приехала. Не захотел лишней огласки, дорожит престижем…

— Но ты же могла не ехать, отказаться.

— Я ради Наташки, не может она без него. Любит. И я думала — стерпится. Нет, разбитого не склеишь…

Они остановились у ее подъезда.

— Сама разбила?

— Пусть сама, — неожиданно крутнулась на каблуке, — да и ты помог, внес лепту… В общем, сошлись без любви, и дорог не стал. Ошибка… Ну, мне пора.

— Тогда ничего не потеряно. Я же не отказываюсь.

— Ах, ах, спасибо.

— Не паясничай.

— Все не так просто…

— Значит, с ним еще не решила?

— Не знаю, не знаю.

Бессвязный, путаный разговор. У него пересохло в горле, горело лицо, а он все хватал ее за рукав, не давая уйти.

— Некогда мне!

— Ты вообще способна кого-нибудь…

— Способна.

— Не верится.

— Да?

— Слишком любишь себя, — выпалил он в отчаянии, — на других не остается, вот беда!

— Побегу я. Пока.

— Пока… — машинально повторил он, глядя в пустой проем подъезда, где мелькнул ее светлый плащ.

Он улегся поздно и никак не мог уснуть, томимый тревожными предчувствиями. Что-то за последние дни совсем расклеился. И температура держалась… В забытьи мерещилась какая-то дичь. Всплывала белозубая, с затаиной Шурочкина улыбка, потом оказалось, что это сияет ослепительный кафель печи, из ее полыхавшего рта подмигивал сквозь блестящие очки профессорский глаз… И вдруг печь начинала бесшумно разваливаться, превращаясь в глыбы льда… И он очутился в завьюженной палатке, на предрассветном перевале, мучимый ужасной мыслью, что вчера стащил зачем-то у Семена ботинки, без которых тому смерть. Он прекрасно сознавал, что именно Семену конец, и не в силах был вернуть эти проклятые ботинки, чтоб не прослыть вором…

А за полночь раздался звонок.

Он поднял его с постели, точно дремавшего в карауле солдата, которому заступать на смену. Первой мыслью было: что-то случилось на заводе, может, они с Шурой печь не отключили? Да нет же, он хорошо помнит… Давно ли звонят? Петр, конечно, спит как сурок. Семен с вечера — на дежурстве. Пока он шел к дверям, натыкаясь на стулья и косяки, его не покидало странное, томительное чувство, что звонят именно ему.

— Это ты? — прозвучал в ночной тиши голос Семена, и казалось, эхом отдалось во всей квартире. — Позови Шуру.

— К-какую Шуру? — переспросил он, сердце застучало гулко, словно взбесившийся бубен. Вот он — рано или поздно. Так и надо…

— Золотую. Я жду…

— Ты что, с ума сошел, — ответил он противно дрожащим голосом. — Откуда ей тут быть, ночью!

— А где же она?

— Понятия не имею, — вдруг перехватило горло, — тебе должно быть виднее, ты муж или… кто ты ей?

— Не твое дело.

— Сам откуда звонишь?

— Сейчас приду.

И короткие гудки — в такт стучащему, точно бубен, сердцу.

Он лег на диван, а бубен все еще ухал, потом стал затихать, оставляя во всем теле долгий томящий звук. За окном серел рассвет. Вдруг он вскочил, оглядел себя в зеркало, достал из шкафа и натянул единственный выходной костюм, сам не понимая, зачем все это делает, почему к приходу Семы должен выглядеть лучше, чем обычно. На душе было торжественно и смутно.

Негромкие, как наваждение, шаги в коридоре, короткий стук в дверь — словно в самое сердце, и через минуту Семен с хрустом опустился в кресло.