В предрассветном сумраке лицо его казалось серым, глаза рыскали по комнате, словно он все еще не верил, что Юрий один.

«Зачем я надевал костюм?»

Комичность момента лишь на миг отвлекла его. Он продолжал сидеть на застланном диване, сложив на груди руки, будто преступник перед лицом попранного закона. Молча ждал, чувствуя, как лицо превращается в маску и сам он точно весь костенеет в этой серой полутьме, под пронзительным взглядом Семена.

— Поцапались, — сказал Семен. — Она оделась и ушла. Еще вечером, а сейчас утро.

— А я при чем?

— Мне надо знать, Юра, — глухо произнес Семен, — как далеко зашли ваши отношения…

Наверное, дорого досталась Семену ночь ожиданий.

— Какие отношения?

— Как далеко?

Если бы она дала ему право открыться, не сидел бы сейчас как оплеванный, с полыхающим от стыда лицом. Стыд и обида делали его беспомощным.

— Было?

— О чем ты говоришь?

— Дай честное слово.

— Не понимаю тебя. — Терять честь он не желал даже ради нее. Чего она стоила, эта честь, защищавшая ложь. Он поднялся, скрипнув зубами. Если бы Семен ударил, не смог бы ему ответить. Он уже хотел сказать: «Да!» Назло! За свое унизительное положение, в которое попал благодаря этой парочке, не сумевшей разобраться в своих отношениях. Но Семен поникше заходил по комнате, не разнимая сцепленных добела пальцев, и Юрию стало жаль его.

— Я ее выгоню, просто выгоню отсюда! Дам развод, и пусть катится ко всем чертям, — бормотал Семен, вышагивая вдоль окна. Юрий смотрел на него со смешанным чувством страха и сострадания. — Если б еще было чувство. Нет, не обольщайся, я ее лучше знаю, Шурочку, вижу ее насквозь… На Викешу крючок закидывала, на эту акулу, да он ее вместе с крючком проглотит. Может, и глотал уже… Но ей урок не впрок, у нее цена неразменная. Ах, ах… Трогательно увлекающаяся натура… Поиски сильного человека, лошадки, на которую можно поставить. — Он остановился, выставив палец, как пистолет. — Но для этого тоже нужно моральное право, да, нужно иметь право на хорошего человека, на его любовь, а такой человек ее-то уж раскусил бы сразу!

Он словно бы не признавал за Юрием право «такого человека» — так, очередной Шурочкин объект, случайно нанесший ему, Семену, душевную травму.

— Ах, Юра… Ах, какой он смелый, мы осуществим твою идею… Сначала я внимания не обращал. Зайдешь… только и слышишь: «Мы с Юрой. Юра сказал… Юра решился…» Я сразу понял: тут что-то не то… И потом — она же глупа. Господи! Куриный ум! Эта ее затея с окислением. В свое время понадергала информации. Слышала звон и повторяет как попка, а звон-то еще не чистый, не точный, и без меня она ноль. Нолик!

Сквозь треск этих сыпавшихся, как пощечины, слов вдруг мелькнула спасительная, с призрачной, стыдливой надеждой мысль, что Семен нарочно порочит жену в бессильной попытке отпугнуть его, Юрия.

Но отстаивать Шурочку сейчас — выдать себя и ее. Он сказал по возможности равнодушно, тоном судьи со стороны, инстинктивно защищая свой выбор, горькую их тайну, ставшую грехом.

— Зря ты ее оскорбляешь. При чем тут глупа? — А стороной вдруг назойливо, помимо воли, выплыла сцена на кухне, ее красивое, с отпечатком ложной значительности лицо, внимающее словам профессора. Ну и что? Женщина… Минусы натуры. Что же Сема-то переживает, раз такая дурочка? — Глупость, она всем видна, а что-то я не слышал, чтоб о ней говорили такое.

Семен слегка смешался. И снова забормотал, не находя себе места, — глухо, отрешенно, видимо вспомнив что-то свое, наболевшее.

— Я таких не встречал… От нее же не знаешь, чего ждать. А уж на ласку снизойдет — будто подарок сделает, так что и брать не захочешь.

Что-то подобное Юрий и сам пережил, теперь у него было такое чувство, будто Семен заглянул ему в душу. Брат по несчастью…

— Так что у вас было?

— Ничего не было, — вздохнул он. Наверное, это и была правда.

В следующее мгновение он как-то весь размяк и чуть было не сказал все начистоту, но вовремя спохватился. И только спросил в наступившей тишине:

— Где ж она может быть?..

— Не знаю. Может, к матери в Москву смоталась — благо, машина под рукой. Там еще и Викеша имеется.

Жалость к Семену улетучилась, точно ее и не было.

— Там ее и ищи! Самоутверждающуюся свою половину, — усмехнулся он. — Не по адресу попал.

— Идиот, господи, какой я идиот, — проговорил Семен как бы про себя, на время забыв о присутствии Юрия. — Тщеславная баба, пустышка! Она и до меня была не святая, а я поверил: ничего, проживем! Опора ей нужна… Ну как же! Блеск, рестораны, профессор — друг дома… «Не мучай меня глупой ревностью, какой прок от домостроя». И пошло наперекос… Полетела как мотылек на огонь!.. Ладно, я оказался слабаком. Но если ты жена — помоги слабому мужу, ты же советчик, друг. Вместе жизнь строим. А бегать ради самоутверждения, ради мишуры, лишить ребенка отца. Одинокая, бедняжка. Она еще не одного бедняжкой сделает!.. — Семен тяжело дышал. — И всегда виноваты другие, во всех бедах. А она права. Она всегда права, в этом весь ужас. — Семен уткнулся лбом в ладони.

Но сочувствия он уже не вызывал. У Юрия просто не укладывалось в голове, как мог Семен, сплоховавший со своей диффузией, остаться в друзьях у профессора, сдаться да еще верой и правдой служить своему гробовщику. Рабья душа. А ведь умница! «Оба вы со своей Шурой хороши. А впрочем, не очень-то ее обвинишь при таком супруге».

Теперь он не чувствовал перед Семеном вины.

— Почему же вы все-таки здесь, рядом, раз она так плоха?

— Потому что люблю!.. Ну чего ты глаза пялишь? Нелогично? Для тебя жизнь — сплошная логика? — Он прерывисто, как-то по-детски вздохнул.