— Постараюсь, — сказал Юрий, — чтобы все было в порядке. Не волнуйтесь.

— Спасибо. Ты обедал? А то могу прихватить, у нас сегодня пельмени…

— Нет-нет, что вы, как-нибудь в другой раз…

— Смотри, как тебе удобней. — И, почему-то вздохнув, добавил: — А вообще, ты молодец. Солдатом остался, бойцом. Таким и будь.

Он шел в лабораторию с неясным ощущением удовлетворения, к которому примешивалась чуть заметная грусть. Но, поднимаясь по лестнице, постарался взбодрить себя и, когда вошел в лабораторию, весело улыбался, чувствуя на себе взгляды поисковиков. Сказал негромко:

— Порядок, Петя, наша взяла! Завтра начнем…

И краем глаза заметил, как побледнел застывший в дверях конторки Семен и, кажется, сгорбилась чуточку точеная статуэтка на стуле-вертушке.

Потом он спустился вниз, в медпункте ему закрыли бюллетень. Впереди оставалось свободных полдня, и у него мелькнула шальная мысль — рвануться в ту усадебку-музей, он улыбнулся ей, как призрачной мечте. Надо было подготовиться к завтрашнему дню, все обдумать.

Вдруг захотелось есть, прямо по-волчьи. По пути домой он зашел в кафе и встал возле буфета. Анфиса даже не взглянула в его сторону. Склонившись над листком бумаги, она что-то усердно подсчитывала. В пустом зале за дальним столиком судачили официантки.

Она налила ему кофе и, не глядя, подтолкнула на край столки.

— Культура обслуживания? — невесело пошутил он.

— У вас культура — друг дружке солить, — сказала она занозисто.

— Да мы-то разберемся. А вам… — Он нахмурился. — Вам будет трудней.

— А если я… люблю? — Рот у Анфисы кривился, глаза смотрели прямо перед собой — два пустых озерца в раскрашенных кустиках ресниц. — Если люблю?

— Тем более. Если очень любишь, имей гордость.

— Очень, не очень! — вспыхнула Анфиса, и озерца ее точно вдруг закипели — серые, колкие. — Это вы придумали мерку. Человек или любит, или не любит, поняли?

— Он ведь женат…

— Уйди! Чистюля…

— Успокойтесь, — сказал Юрий. — Никуда он от вас не денется. По-моему, вы пара.

— Это почему?

— Не знаю. А вот чувствую — быть вам вместе. Интуиция.

— Ты как цыганка.

— А что плохого?

Анфиса всхлипнула, бросив на стойку бумажную салфетку, и скрылась за портьерой, в кладовушке.

Он еще долго бродил по улицам, по засыпанным мокрой листвой тротуарам. Просто так бродил, ни о чем не думая, иногда улыбался неизвестно чему.

…Дома он услышал шаги в комнате Семена: то быстрые, то медленные. Похоже, Грохот мерял комнату из конца в конец.

Дверь на балкон с утра оставалась распахнутой, но батареи топились. Было тепло и зябко. Не снимая плаща, Юрий опустился в плетеное кресло и закрыл глаза.

Сколько прошло времени…

Заглушенные стеной, все еще слышались шаги. Они отдавались в ушах и сердце. Фисочка, Шурочка… Бездумный шаг в сторону — и вот уже драма, и люди страдают, без вины виноватые.

Не хотят глядеть в себя, не позволяют и другим. А он лезет к ним в души, пытаясь отыскать совесть, частицу добра.

Все просто. Все ясно. Как это небо в розовой дымке заката — без дна, без конца, без начала…

Как черная мачта, плыла заводская труба. И где-то там, в обманчивой сини, таяла таинственная звезда с красным смешным цветком — альпареллой. А его и не было, цветочка этого, не было никогда.

Он открыл глаза и еще какое-то время со страхом вглядывался в темный женский силуэт на фоне вечернего неба. Она сидела почти рядом, на низенькой табуретке, прижавшись спиной к косяку. Молчала. В полутьме тонкое, с длинными бровями лицо казалось неподвижным. Он протянул руку, не веря. Спросил:

— Ты?

— Тебе неприятно? Могу уйти.

— Я ведь ждал тебя… Ужасно долго, может быть, всю жизнь.

Она казалась опечаленной и вместе с тем непонятно оживленной, нервничала, должно быть.

— Мог бы и сам зайти.

— После того, что случилось?

— И я не могла. Ты так оскорбил…

Она сделала движение, словно собираясь встать. Но тень лишь трепетно качнулась.

— Помнишь, мы договаривались? — Он спокойно глядел поверх ее головы в синюю темень. — Если что — сказать прямо. Начистоту. Так и надо было: о себе, о нем, разобраться бы по-умному… Если уж любовью обделен, то хотя бы правдой… Я бы все понял, помогли бы сами себе. А так…

В туманных глазах ее будто что всплеснулось.

— Хороший ты, — прошептала, — а тяжелы-ый. Так это у тебя серьезно… было?

— Куда ты, собственно, собралась?

Она смотрела на него сквозь сумрак — то ли с надеждой, то ли с сочувствием.

— Господи… Помню, когда он уехал, осталась одна, даже страшно стало. Вдруг полная свобода. Едешь с работы в метро, людей миллион, а ты одна. И хотелось мстить — ему, всем!

«Только не себе. Да, права Люба — разные мы, совсем разные, и любим и чувствуем по-разному».