— Да, поздравь меня. Командирована в институт для конкретных переговоров. Уточнение условий, усиленная помощь. Ну, я теперь развернусь!

Она даже потянулась на носках, взмахнув руками в избытке чувств.

Так вот о каком «представителе» просил профессор. Личная симпатия плюс желание закрепить за Шурочкой почин — все-таки своя, институтская, полная возможность влиять… К тому же одинокая женщина, это уже ясно. И оттого ее наивно самодовольный жест в преддверии всяческих удач, желание как-то утвердиться лишь покоробили Юрия, вызвав что-то похожее на жалость.

— Юр! Ну что ты такой грустнячок? Не надо, все будет хорошо! Или опять ревнуешь…

Она и впрямь радовалась, расправляя крылышки для полета к Викентию Викентьевичу, может быть, даже не задумывалась о том, что разбитая чашка и дальше пойдет дробиться. От этой мысли стало и вовсе тошно, жалость, похожая на боль, не отпускала сердце.

— Тебе плохо? Может, вскипятить чаю? Хорошо бы с коньяком, на ночь…

— Не надо, — сказал он, — просто устал, болезнь выходит.

— Еще не вся вышла?

Он обжегся об ее улыбку, точно ступил босиком на пепелище, где еще тлел уголек.

— Не знаю.

— Я вправду тороплюсь. И собраться еще надо, подготовить отчет. А послезавтра встречай. Я буду с последней электричкой. Ладно?

Он кивнул и с удивлением прислушался к себе: радости не было. Может быть, все еще до конца не очнулся, не мог осмыслить, что произошло. Лишь пустота и тишина в душе, словно перестал ныть давно болевший зуб.

Она прижалась на миг к его плечу, потрепала волосы, он слегка отстранился.

— До свидания, — пропела Шурочка.

— Да-да, пока…

Он проводил ее до дверей и присел на край дивана. Потер лоб. Потом вышел на балкон, облокотился на перила. Внизу пестро текла толпа гуляющих. В сторону проходной размашисто шагали девчата и парни, торопясь на смену. Плыл в небе алый зрачок башенной стрелы. На углу под проводами в высоком подстаканнике маячил силуэт монтера. Вот он крикнул что-то шоферу, совсем как волшебник махнул рукой — и вспыхнули фонари.

Жизнь шла своим чередом…