— Пока что нет, для ее же блага.

Отключаюсь и опустошенно смотрю на белоснежную мебель, столы, пол, стены… Я читал множество статей, разговаривал со многими опытными врачами, поэтому прекрасно знал о том, чего можно ждать, если чудо случится. Оно случилось, но было болезненным.

Морис постоянно держал меня в курсе всех событий, и по его отчетам становилось понятно, что Меган лучше, но каждый раз, когда я задавал вопрос, можно ли ее увидеть, он отвечал: «Рано».

Так тянулось практически два месяца, но в марте, когда все важные контракты и сделки были подписаны, я полетел в Нью-Йорк — терпение кончилось, и ждать уже не хватало сил. Меган мне снилась ночами, а голову занимали только мысли о нашей встрече.

Но это оказалось самой большой ошибкой…

Морис смотрел на меня с упреком в глазах.

— Я же просил вас подождать, — он сложил руки на столе, постукивая пальцем.

— Думаю, вы просто чего-то не договариваете, и решил убедиться сам, что Меган идет на поправку.

Доктор никак не отреагировал на мою колкость. Я знал, что он прекрасный специалист, но доверять каждому слову не в моих правилах.

Я остановился возле светлых дверей, взялся за ручку, но в нерешительности замер — что-то не давало сделать этот шаг, о котором я грезил уже давно. Затем одернул себя, открыл уверенно дверь и зашел в палату.

Я просил, чтобы ей приносили пионы, и первое, что бросилось в глаза — букет из розовых и белых цветов. Но потом я перевел взгляд на девушку, сидящую на кровати, а сердце остановилось где-то в районе горла и не давало сделать вдоха.

На мгновение закралась мысль, что, может, я зашел не туда? Передо мной была совершенно другая девушка, и только зеленые глаза-изумруды давали понять, что это Меган. От прошлой ничего не осталось, даже глаза казались пустыми, неживыми. Лицо худенькое, бледное, с оливковым оттенком, а черные, как смоль и некогда блестящие волосы, выглядели тусклыми и еле доставали до подбородка. Я впитывал каждую черточку, каждую впадинку, а слова застряли где-то внутри, закрутились узлом и не собирались выходить наружу. Я не знал, что сказать, поэтому стоял, как вкопанный и просто смотрел на нее. Главное, она победила, вернулась и была со мной… Остальное не важно, мы со всем справимся… Но мечты разрушились, как хрустальный замок, когда она тихо, еле слышно прошептала:

— Зачем ты пришел?

* 6863 мили — 11052 км

Нью-Йорк, США

Я не знаю тебя, я не знаю себя… Кто я?

Море такое тихое и спокойное.

Очень тихое.

Очень спокойное.

Песок теплый под ногами, а небо чистого голубого оттенка.

Я смотрю вдаль, пытаясь найти линию горизонта, но небо сливается с водной гладью, превращаясь в бесконечность.

Я одна. Все время одна. Меня окружает только бесшумное море, белый песок, небо без единого облачка, ярко-светящее солнце и воздух. Сколько я здесь нахожусь и что это за место?

Вожу ладонями по светлым песчинкам и пишу слово: «Где я?» Ветер шепчет что-то неразборчивое на ухо, а я пытаюсь понять смысл слов, но не улавливаю его… Так каждый раз, это у нас такая игра… Я пишу слово или разговариваю сама с собой… А ветер подхватывает и подыгрывает мне, чтобы я просто не сошла окончательно с ума. Но сегодня он разговорился. Я вывожу на песке еще одну фразу: «Как мне вернуться?» И он говорит, что я знаю, как это сделать…

Я знаю?

«Просто открой глаза…», — шепчет он на прощание, и я слушаюсь.

Светлый потолок — это первое, что вижу, а еще чувствую кислородную маску и писк аппаратов. Шевелю пальцами, рукой и пытаюсь повернуть голову в сторону — тело кажется деревянным, чужим, не моим. Я в больнице? Да, скорее всего, но в голове совсем… Совсем каша… Кажется, открывается дверь и слышится звук шагов, а затем:

— Доктор Морис, доктор Морис, она пришла в себя!

— Беверли, не кричи так.

Слишком громко. От женского звонкого голоса у меня болит голова, и наваливается усталость. Звук шагов становится отчетливее, и надо мной нависает чье-то лицо, но оно расплывается, а у меня нет сил, чтобы рассматривать его обладателя. Звуки доносятся, словно через толщу воды, и я снова проваливаюсь в летаргический сон.

Почему так сложно? Я не понимаю…

Меня окружают зеркала. Они повсюду, и в них везде я. Поворачиваюсь — и снова вижу себя. Но одно отражение совершенно другое. Там странная девушка. Я подхожу ближе и рассматриваю ее. Она так похожа на меня, только… Только с ней что-то не так. Она смотрит на меня, я на нее, и страх пробирает до костей. Это я? Но… Этого не может быть! Нет! Я не могу выглядеть настолько отвратительно! Губы девушки расплываются в пугающей улыбке, она поднимает руку, показывая пальцем на меня… и затем переводит на себя, словно хочет сказать: «Я — это ты, ты — это я». Мотаю головой, пячусь, но натыкаюсь на зеркало, и там тоже она. Ее изуродованное лицо… Крик застревает в горле, и я слышу глухой смех…

Так продолжается изо дня в день: как только я закрываю глаза, мне снятся либо кошмары, либо отрывки из жизни. Это напоминает киноленту: один кадр сменяет другой, третий, а я обычный зритель и наблюдаю со стороны.

Белые халаты кругом. Запах дезинфицирующих средств и лекарств раздражает слизистую оболочку носа. Чувствую себя подопытной: меня тестируют, берут разные анализы и проверяют, насколько все печально с… психикой, телом, мной. Видимо Морис — приятный на вид мужчина с добрыми глазами — считает, что лучше не травмировать пока что меня, и не говорит, как я сюда попала, что со мной случилось. Что ж, дело его, но я помнила. Я ВСЕ ПРЕКРАСНО ПОМНИЛА.Тот день останется выжженным пятном в памяти и будет преследовать вечно…Наверное, я все-таки заслужила того, чтобы сейчас лежать в этой кровати в четырех ненавистных стенах в месте, которое считала отвратительным…Добро пожаловать в Ад. Чай, кофе или чего-то покрепче? Больница стала моим домом на неопределенный срок. Ужас состоял еще в том, что я не могла встать САМА, не могла сходить в туалет САМА, не могла помыться САМА, не могла поесть САМА — я не могла НИЧЕГО без чьей либо помощи, трубочек и аппаратов, и мягко говоря, это выводило. Я ощущала себя игрушкой, которой просто оторвали руки, ноги, и она теперь казалась неполноценной. Я стала калекой снаружи и внутри.