Прыжок прямо на меня!

Я непроизвольно дёрнулся назад, инстинктивно закрываясь блокирующей левой рукой. Эффект близости и реальной опасности был настолько силён, что я забыл о творце этого эффекта – моём бинокле. И чуть было его не выпустил… Но всё же, опомнившись, успел перехватить жизненно важный прибор, так и не начавший толком своё падение.

Чтоб вы так жили, как я вспотел!!!

Может быть, если выживу и вернусь куда-нибудь в мало-мальски знакомые, по-человечески понятные места, когда-нибудь я ЭТО опишу. С животрепещущими подробностями. С фонтанирующими эмоциями. А сейчас – какие на хрен брызги эмоций… Одни вариации на тему «итить его». И эти вариации безудержно множились. Особенно, когда я принялся детально рассматривать существо в бинокль. Бармалей по сравнению с ним был распрекрасным милым дедушкой, только-то и того, что выжившим из ума и бродившим по Африке, запугивая и без него запуганное местное население. «Страшный и ужасный» Бармалей мог бы отдыхать не реже семи дней в неделю, если бы где-то рядом бродили этакие, отродясь ни разу не бритые, угрюмые и отвратительные парни.

От него пахло зверем!

Это пронзало на расстоянии, сквозь линзы бинокля, входило в нутро исподволь, каким-то невнятным первобытным трепетом.

Тяжёлые надбровные дуги, массивная нижняя челюсть, покатый лоб – живой памятник незабвенной теории Ломброзо. Может, это и были перезвери, но уж во всяком случае точно – недолюди…

«И что же дальше?»

Дальше они явили себя неблагодарному зрителю – мне. Ещё парочка грубых и невоспитанных существ выломилась из высокого кустарника. Одно сжимало внушительную и, надо понимать, увесистую дубину. Другое – типа копьё, «скомустряченное» из каменного наконечника и достаточно прямой сучковатой палки.

Наконец-то они решили, что обнаружены, и открыто ринулись к манящей их пещере.

Теперь у меня уже не осталось сомнений, что они рвались к месту моего ночлега. «То-оже мне, блин, опергруппа… Ё-моё, что за ментовские замашки – брать за малость до рассвета… И само собой – тёпленьким. Ну ничего, сейчас я с вас погоны-то посрываю… Вместе с шерстистостью и повышенной лохматостью».

Пока, насколько я мог оценить показания всех моих органов чувств, этих реликтов передвигалось не менее пяти. А если точнее – четверо. Был ещё и пятый, но он не передвигался, а до сих пор скрывался в зарослях с левой стороны.

«Нет, всё ж таки ЗВЕРИ!»

И от этого звериного нутра, не торопившегося отмирать, и даже, наверное, в чём-то очень даже помогавшего им выжить, нельзя было ни отмахнуться, ни прикрыться. Ни шкурами убитых животных, обмотанных вокруг тела. Ни примитивным оружием, коим являлись дубины и копья.

Определённо в упор непонятно, какого хрена я здесь делаю?! Каменный век на улице, а я ещё не завтракал! Нужно утридцатитроить бдительность. А то, если эдакая хренотень пойдёт и дальше, как бы случайно в кустах на динозавра не наступить. Геологическую эпоху напролёт потом извиняться придётся. Да ещё извинят ли? Надо будет пожаловаться Великому Бледнолицему Богу на своих «резидентов» – не того взяли.

Для этого дела персонально Дарвина нужно было вербовать. Вот бы старикашка порадовался, что не зря несколько лет на нарах парился в английской тюрьме. Да, да, за идею пострадал, за свою-то дерзкую теорию… Вот бы и пообщался. В первый и, наверняка, сразу же в последний раз. А я-то при чём? Мне ж их теперь не изучать. Мне теперь их убивать придётся. Да ещё и как они-то посмотрят на такую альтернативную историю… Наверняка у них другие планы. А если допустить совершенно шальную мысль: может быть, один из них – ни много, ни мало! – мой неандертальский прадедушка?! Тогда и вовсе себя чувствуешь мерзавцем, душегубом и праотцеубийцей.

Только одно и утирает сопли совести – всё-таки, вроде бы, хомо дважды сапиенсы от другой породы вывелись…»

Они уже поняли, что пещера пуста. И после невнятных хрюкающих звуков начали подниматься вверх по склону. Причём, большинство медленно двинулось между входом в пещеру и валунами, а если открытым текстом – по той тропе, уступами которой несколько раньше отступил я.

Они шли по следу.

По моему следу!

Я сам в трудную минуту пользовался навыками, которыми щедро делился с нами настоящий таёжный следопыт, сделавший это не только ремеслом, но и образом своей жизни. И, в общем-то, был я первым учеником в нашей непростой учебной группе. И в лучшие свои минуты озарений и взаимопроникновения в рассеивающуюся на глазах энергетику оставленных следов контакта преследуемого с окружающим миром несказанно радовал Акима Данилыча. Так звали нашего неподдельного следопыта, наставника в безболезненной пытке следов.

Но здесь было абсолютно ИНОЕ!

Эта мысль пронзила меня, как булавка жука, ещё не понявшего, куда он попал. Она возникла синхронно действу, увиденному мною в окуляры бинокля.

Я мгновенно выхватил целый комплекс информации из двигающейся картинки, в которую до конца просто ещё не верил. И автоматически вычленил то, что не накладывалось на шаблон человеческого поведения. На мой собственный шаблон. Эти непривычные движения сами бросались в глаза.

Опускающаяся вниз и одновременно вытягивающаяся вперёд шея, подающая голову по ходу движения.

Морда, внимательно рассматривающая почву перед собою и как бы шарящая из стороны в сторону.

Гримасы, морщащие нос в такт этим раскачиваниям головы.

Дико поблескивающие тёмные глаза, резко выхватывающие сегменты враждебного мира.

И самое главное, собравшее в единое целое эти моменты, – трепетавшие крылышки носа, которые то расширяли, то сужали крупные ноздри.

Они шли по запаху!

Они меня вынюхивали. По-звериному. Беспощадно. Наверняка.

Что там холодок?! По моей спине процарапал своей леденящей лапой настоящий арктический мороз. И пусть кто-то ставит мне в укор робость и даже малодушие пред неизвестностью, но это всё «понты для приезжих». Хладнокровие – понятие относительное. Как, если не пиком хладнокровия, можно назвать миг, когда кровь леденеет в жилах? Но главное, собственно, не это… Главное – не потерять голову. Не «потерять» самому, а потом уже не позволить, чтобы её оторвали другие.