— Сложную эволюцию пережил твой гений, Хома. Сам подумай: от ясновидения, магии, иллюзионизма, знахарства и всяких предрассудков вроде макробиотического дзена и сорокадневного голодания ты перешел в ряды борцов за технический прогресс!

— Не без вашей помощи, — напомнил грибок-боровичок, застенчиво переступая с ноги на ногу, — я додумался до такой машины!

— Говорят, ты и парад планет обещаешь организовать?

— Дурное дело не хитрое, — не стал скрывать свои творческие замыслы народный умелец.

— Сам управишься?

— Попробую сам, а в случае чего обращусь к колхозу за помощью.

— Конечно, сообща и батьку легче бить, а парад планет — начинание хоть и интересное, но еще неведомое… Поэтому вот что я тебе скажу, Хома. Хорошо, что ты, народный умелец, не стоишь в стороне от прогресса, дерзаешь. Но не кажется ли тебе, что дерзаешь ты без должной ответственности? Ну подумай. Та тетка Одарка Дармограиха с твоей помощью подалась к ассирийским царям в древнюю Ниневию, шляется по дворцам, зачитывается клинописными табличками в библиотеке Ашшурбанипала. Тот дядька Илько Дзюнька забрался черт знает в какое столетие, очутился в Иерусалиме, потащился на Голгофу, поглазеть на то, как там распинают Иисуса Христа. Еще кто-то добрался до Египта, помогал возводить пирамиду Хеопса, будто там рабов мало, будто там пирамиду не возведут без яблоневского колхозника. Разве всех колхозников наших проконтролируешь, как они во времени путешествуют? Того и гляди, наш ледащий Иван или хитрый Степан прибьются к фанатичным жрецам в Вавилоне, а отчаянные Василь или Микола возглавят бунт рабов в Древнем Египте… Да ведь они, наши хлопцы, всю историю вверх ногами перевернут! А кто будет отвечать? Михайло Григорьевич Дым! Ибо отпустил своих людей болтаться во времени и бить баклуши. Ну подумай!.. Работы в колхозе хватает, земля требует рабочих рук, а эти руки устремились в Содом и Гоморру, а те глаза высматривают, правда ли, что у царицы Савской козлиные ноги! Видишь, чем оборачивается твоя самодеятельность для колхоза, для общего блага. А для моего авторитета?.. Что бы про меня сказали в Сухолужье или в Большом Вербном, если бы узнали, что я оставил горячие дела в колхозе и тоже махнул в гости к пророку Моисею или к пророку Иезекилю? Да надо мною председатели колхозов всей Украины смеялись бы…

— Я ведь хотел как лучше, — прошептал грибок-боровичок, будто громом небесным прибитый. — Да не такая уж эта машина вредная, в колхозе пригодилась бы на какой-нибудь работе.

— На какой работе? Чтоб по чужой истории рыскать?

— Подчитаю кой-какую литературу, отрегулирую управление, глядишь, и в будущее поедут люди, найдутся охотники.

— Ой, Хома, хоть ты и замахнулся аж на парад планет и эту твою инициативу я поддерживаю, но разве на такой машине времени наш колхоз «Барвинок» уедет в будущее? Гай-гай, Хома, наша философия — это не машина времени, а ударный труд. И кому еще помнить об этом, как не старшему куда пошлют? Чем больше и лучше работаем — тем ближе наше будущее, так что не надо наш народ сбивать с толку такими утопиями, как твоя машина времени.

— А разве у меня нет права на ошибку? — пробормотал Хома, которому чрезвычайно польстило то, что председатель колхоза уважительно подчеркнул его высокое звание старшего куда пошлют.

— А не кажется ли тебе, Хома, что вся твоя дорога в будущее вымощена ошибками, будто лепестками роз?

— Я весь в грехах, как в репьях, — согласился грибок-боровичок, лицо его стало постным, словно променял человек быков на волов, лишь бы не гнать их домой. — А что же мне с этой машиной делать?

— Отправь ее в такое далекое прошлое, чтоб она оттуда никогда не вернулась и не срывала трудовую дисциплину в колхозе, потому как за дисциплину теперь сурово спрашивают.

Эх, видели бы вы, как азартно грибок-боровичок крутанул влево перламутровый рычажок! Машина времени, сияя слоновой костью и никелем, горным хрусталем и кварцем, а еще шлифованным белым мрамором, железом, резиной (и все это — из утиля, найденного на свалках), завибрировала, пыхнула теплым дымом — и вмиг ее не стало под ясенем, будто и не было никогда, только листья зашелестели, будто перед грозою, зашуршали в огороде сухие стволы подсолнухов, хрипло вскрикнули молодые петухи у хлева.

— Да пускай все летит к чертям, раз такое дело! — в сердцах сказал грибок-боровичок. — Ибо к старости от моей Мартохи можно всего ожидать. Только я в колхоз на ферму, а она — в машину времени и шасть в довоенную Яблоневку целоваться с довоенными парубками.

— Все правильно! — похвалил председатель колхоза Дым, прощаясь с Хомой за руку. — А с организацией парада планет обещаю тебе свою поддержку!

Наверное, всякая научно-техническая революция, кроме лицевой стороны, имеет еще и изнаночную. Вот хотя бы один штрих, который, конечно, всю картину не смазывает, но привносит в нее характерный нюанс.

После того, как по приказу старшего куда пошлют машина времени исчезла в недрах прошлого, как-то однажды переступает Мартоха порог хаты — и глазам не верит. И не то ее поразило, что Хома сидит за столом, голый по пояс, будто кошевой атаман Сирко, и пишет письмо едва ли не турецкому султану, как в старину писали запорожцы. А то поразило Мартоху, что какая-то нечистая сила приковала Хому к батарее парового отопления, которыми грибок-боровичок весной оборудовал свое родовое гнездо.

— Хома! — переступив порог, ревниво вскрикнула Мартоха. — Кто тебя к батарее приковал? Не Одарка ли Дармограиха, пока я была в поле на свекле?

Чудотворец Хома оторвался от писания и посмотрел так, будто какое-то горе в него вошло пудами, а теперь выходит золотниками.

— У тебя, Мартоха, всегда одно на уме!

— А с какой такой радости человеку приковывать себя?

— Может, меня боги приковали? — пошутил грибок-боровичок. — Как того Прометея…

— Боги? — как бы веря и не веря, переспросила Мартоха, выглянув в окно. — Гляди, а не то еще орел прилетит, чтоб твою печенку клевать.