Оперативно реагируя на письмо, председатель колхоза Дым собрался и поехал в коровник. Старший куда пошлют в поте лица трудился возле скребкового транспортера, все честь честью, как и надлежит. Может, и вправду мозгует над симптомом психической подушки Дюпре, разве угадаешь, но с каких это пор заказано мозговать? Досадливо крякнув, председатель колхоза Михайло Григорьевич вышел вон из коровника.

Может, он и не повел бы себя так беспечно, если бы знал, что возле скребкового транспортера трудится физическое тело старшего куда пошлют, а астральное тело Хомы в это время ой как далеко улетело от колхоза «Барвинок», неподвижно повисло сейчас над серой от жары и пыли ярмарочной площадью гватемальского городка Демокрасия, а эта площадь уставлена загадочными магнитными болванами, вырубленными из гранита древними ольмекскими мастерами, и лицо у Хомы — загадочное, будто у магнитного болвана…

Фук на фук как попадет, то это ни к чему не приведет, но Хома не только фуков набрал и в фуках роскошествовал, Хома умел приготовлять — умел и подавать, не обижал батьку своего лысого, а матерь плешивую… Так вот, этому фортелю, который выкинула научно-техническая революция в Яблоневке, удивляться не стоит, чтобы не уподобляться тому Семену, который поясок затянул — да и думает, что поумнел…

Стояла прозрачная, солнечная осень. В садах светились спелые поздние яблоки, легкая паутина бабьего лета плыла над селом, словно беззвучные серебряные струны. Возле школы детские голоса на переменках звенели, будто звоночки. Пахло подсохшим калуфером, мятой, пасленом. В полях пахали на зябь, и механическая тракторная музыка волнами наплывала на село.

Мартоха после полудня шинковала капусту в сенях и все думала о Хоме, который как ушел вчера с утра в коровник, так и не вернулся. А ну как угодил в какую-нибудь беду?.. С улицы донесся глухой гортанный рокот трактора, потом этот же трактор затарахтел у ворот, въехал во двор… Выглянула женщина из сеней, кого это там лихоманка принесла, глядь — а на тракторе Хома благочинный.

— Радуйся, народ, кот сало несет, радуйся, не реви, потому как уже перед дверьми! — упрекнула его Мартоха, ибо какая бы жена не упрекнула, если ее муж шляется невесть где.

— Трактор выбивал в колхозе, чтоб огородик свой вспахать! — виновато крикнул Хома из кабины.

— А не бегал ли, часом, твой бычок без веревочки?

— А, Мартоха, ты бранишься, а солнце светит! — буркнул грибок-боровичок да и въехал в огород.

Пока он там пахал, Мартоха шинковала капусту, потом, оттаяв сердцем, начала готовить ужин для мужа, который хоть и бродяга, хоть, может, его бычок всю ночь и носился без веревочки, а все же труженик, и трактор вон привел на огород, и вместо тракториста сел в кабину, ибо, видать, все механизаторы сейчас на колхозных полях работают.

Хома допахал огород, сколько там пахать, когда в руках не заступ и не плуг на конной тяге, а машина, которая ворочает землю лучше целой упряжки лошадей.

— А иди-ка ужинать! — позвала Мартоха, когда муж остановил трактор у хлева.

Хома сидел в кабине и улыбался так, будто выиграл по денежно-вещевой лотерее электробритву «Харьков».

— Давай сюда ужин, на трактор, — сказал грибок-боровичок.

— На трактор? — удивилась Мартоха, и от удивления ее левый глаз стал будто бы ближе к лесу, а правый будто ни к бесу. — Может, ты уже такая важная птица — то ли козодой, то ли перепелица?

— Да встать не могу, — пожаловался ей Хома, сидя в кабине. — Так что ужин сюда неси…

— Га? Побраталась свинья с пастухом, эге? — разгневалась Мартоха. — Где-то хлестал горилку целую ночь, а теперь ломаешься как макароны? Вот я тебя сейчас накормлю, подожди!

И Мартоха, посылая злых шмелей из разгневанных очей, открыла дверцу кабины, дернула мужа за руку так, что едва из плеча не вырвала. Грибок-боровичок поморщился от боли, будто тот выигрыш по денежно-вещевой лотерее ему лишь приснился, но даже не шелохнулся, словно прирос к сиденью трактора. Жена, гневаясь, уже и за ногу ухватила, а Хома сидит, будто скала, недвижимый. Лишь трактор покачивался на колесах, словно нечистая сила его трепала.

— Да я буду не я, пьяница чертов, если не возьму тебя в охапку и не занесу в хату. Ишь как нализался!

— Мартоха! — умоляющим голосом сказал грибок-боровичок, словно к самой богоматери обращался. — Да не сдвинешь ты меня с места, ибо я прирос к трактору, а трактор прирос ко мне!

— Вижу, ты не наберешься разуму ни к старости, ни к смерти! — вконец разгневалась женщина, пытаясь вырвать мужа из кабины. — Вырос, да ума не вынес.

— Мартоха, угомонись! — просил раздосадованный грибок-боровичок. — В старину когда-то в Яблоневке водились динозавры, а я, может, записался в первые тракторозавры!

— Куда, куда?

— В тракторозавры!

Мартоха угасла, как угасает бойкий огонь, залитый водой.

— Динозавры… — прошептала со страхом в глазах. — Тракторозавры…

— Ну, когда-то на земле еще водились кентавры, — положив руку на руль, успокаивающе промолвил старший куда пошлют. — Извини, наполовину мужчина, а наполовину конь.

— Какая половина мужчина, а какая половина конь? — прошептала Мартоха.

— С головы до пояса мужчина, а ниже пояса конь.

— Лишенько! — вскрикнула Мартоха. — Ниже пояса — конь…