— Краля такая, что только гм-м! — вот и все.

Или:

— Как против солнца воды не напиться, так с чужой женой тракторозавру Хоме не налюбиться.

Или:

— Хочу не грушку, а укусить дивчину Марушку.

Пел ли Хома в это время? Да не был бы он тракторозавром, если бы не пел! Вспахивая землю или бороня поле, пел так, что далеко разносились песни, которые вырывались из могучей груди да еще и мощного двигателя. Только какие-то чудные это были песни, в них смешивались воедино человеческие чувства и чувства машинные, боль сердца и боль мотора, музыка тонко натянутых нервов и музыка грубо натянутых электрокабелей.

— Сады мои, сады отцветали, сады отцветали, рано опадали, — рокотал певучим своим голосом. — Ой умащу я, умащу я тавотом двух видов ходовую часть свою!

И какие тракторозавр Хома выводил песни про любовь!

— Или ж ты, Одарочка, на воске ворожила, что ты своего хлопчика лаской обделила?.. Карбюратор двигателя будем промывать, уровень топлива надо проверять!.. Разве ж ты, Одарочка, из руты и мяты, — как стояла, говорила, прямо не узнать… Заболел мой компрессор, болит генератор, шкив коленчатого вала болит как проклятый… Разве ж ты, Одарочка, из розового цвета? Как стояла, говорила до белого рассвета… Задрожали винты, задрожал и дроссель мой, о той контргайке я печалюсь до сих пор! Есть щуп такой, как надо, прокладок в достатке, есть и пробки, и пружины, одна печаль в остатке! Есть и фильтры, и кронштейны, патрубок для пыли, да без масляной ванны свет мне не милый…

Лирники и кобзари, трубадуры и менестрели, барды и скальды, акыны и ашуги! Простите тракторозавру Хоме Хомовичу, вчерашнему старшему куда пошлют в колхозе «Барвинок», такую песенную эклектику! Как умел, так и выражал свои искренние чувства. За вами, лирники и кобзари, стоят тысячелетние народные традиции мелоса и пения, а какие традиции за Хомой Хомовичем, когда он — первый тракторозавр на всем белом свете? Вот поэтому он, первопроходец научно-технической революции, мешал в одну кучу сивого коня, синее море, чистое поле, зеленую руту, барвинок — и аэрометры, масленки, картер подшипников ведущей шестерни, дренажное отверстие, винт-эксцентрик, сферическую гайку, пневматический усилитель… и всякое другое добро, без которого ему, тракторозавру, не жить, не любить и не тужить.

Он и труд воспевал в своих песнях, этот тракторозавр Хома, но опять же ж таки в песнях его, что гремели над яблоневскими полями, было много не только упрямого пафоса, а и плакатной информации.

Конечно, пока Хома пребывал в высоком ранге старшего куда пошлют, он таких песен никогда даже вместе с роботом Мафусаилом Шерстюком не пел, но теперь, сделавшись тракторозавром, возвеличивал в этих песнях труды и дни тракторозавра.

Диво дивное, яблоневские механизаторы перенимали эти песни, потому что их души тянулись к новому и необычайному. А поэтому, провожая любимую дивчину после кино, в звездной темноте не один парубок, бывало, насвистывал модный шлягер, услышанный от Хомы:

— Ой, ой, ой! Весной в апреле проведу я в самом деле предпосевную культивацию, сев яровых и боронование зерновых. Осенью я соберу поздние сорта картошки и закончу я уборку силосных культур, проведу затем я зяблевую вспашку, подчистую соберу сахарную свеклу, закатаю рукава праздничной рубашки и закончу осень я севом озимых. Ой, ой, ой!

Тракторозавр Хома жил в тракторном парке колхоза «Барвинок», где механики устраивали ему технический осмотр, смазывали детали, заливали в бак горючее. Хома был доволен, хотя и никак не мог привыкнуть, когда гвоздем или каким-нибудь железным острием прокалывал себе шину. Тогда, казалось, начинало болеть все подряд — ноги, пальцы, колеса, всякие там гайки, шпильки, камера, протекторные кольца. А еще когда ремонтировали двигатель, ощущая прикосновения какого-нибудь чужеродного инструмента к своим механическим внутренностям, Хома начинал хохотать от щекотки, содрогаясь не только своим машинным корпусом, а и человеческим туловищем, и смех его вырывался не только из груди, а и из двигателя, и дергались у него не только руки, а и радиатор, и основной цилиндр гидравлической системы.

В ночных снах, которые посещали тракторозавра Хому, фигурировали кабины с кондиционированным воздухом, бесступенчатая гидравлическая трансмиссия, газотурбинные двигатели. Часто снилось ему, что отказало рулевое колесо, заклинило колонку — и тогда Хома плакал во сне, и слезы текли и из фар его, и из глаз… Железным усилием воли он отгонял ночные кошмары, просыпался, приходил в себя, начинал мечтать — и в мечтах находил утешение. Мечтал он о весенней, летней и осенней трудовых кампаниях в колхозе «Барвинок», об играх в поле с наиразнообразнейшими агрегатами. В этих мечтах он видел рядом с собой прицепной пресс-подборщик, который подбирает валки сена или соломы, прессует их в тюки и связывает синтетическим шпагатом. А то еще ему представлялся подборщик-копнитель, который из подобранных валков соломы выкладывал на поле цилиндрические копны. А то еще ему виделись волокуши прицепные, волокуши тросово-рамочные универсальные, копновозы универсальные прицепные, погрузчики-стогометатели фронтальные прицепные, стогорезы прицепные тракторные…

Эге ж, в этот сложный период бытия, когда Яблоневку обложили туманы и моросил надоедливый дождик, тракторозавр Хома жил суровой и сложной внутренней жизнью, высокими устремлениями сердца и мотора, которые работали в унисон.

Конституция личности Хомы, ее специфика — как же, тракторозавр, первый в мире получеловек и полутрактор! — не могли не привести к дальнейшему раскрытию и накоплению феноменальных способностей его личности. Собственно, экспериментируя на своей шкуре и пытаясь идти впереди научно-технического прогресса, чтобы таким сомнительным способом не отстать от него, грибок-боровичок даже представить себе не мог всех последствий…

Ох уж это его сверхчеловеческое трудолюбие, это его безголовье с собственной головой на плечах, эта его невидимость подле скребкового транспортера в коровнике, а еще выходы в астрал, где он все-таки не поддался на искушающие намеки метиски с острова Тринидад, которая и в астрале пахла корицею, мускатными орехами и гвоздикой!