Шрифт:
В автобиографии 1922 года он написал: «В Р. К. П. я никогда не состоял, потому что чувствую себя гораздо левее».
«Левее» значило для него дальше, позже, за большевиками, над большевиками. Чем «левее» – тем лучше.
Если припомним круг представлений, с которыми некогда явился Есенин в Петербург (я уже говорил, что они им скорее ощущались, чем сознавались), то увидим, что после революций они у него развивались очень последовательно, хотя, быть может, и ничего не выиграли в ясности.
Небо – корова. Урожай – телок. Правда земная – воплощение небесной. Земное так же свято, как небесное, но лишь постольку, поскольку оно есть чистое, беспримесное продолжение изначального космогонического момента. Земля должна оставаться лишь тем, чем она создана: произрасталищем. Привнесение чего бы то ни было сверх этого – искажение чистого лика земли, помеха непрерывно совершающемуся воплощению неба на земле. Земля – мать, родящая от неба. Единственное религиозно правое делание – помощь при этих родах, труд возле земли, земледелание, земледелие.
Сам Есенин заметил, что образ телка-урожая у него «сорвался с языка». Вернувшись к этому образу уже после революции, Есенин внес существенную поправку. Ведь телок родится от коровы, как урожай от земли. Следовательно, если ставить знак равенства между урожаем и телком, то придется его поставить и между землей и коровой.
Получится новый образ: земля – корова. Образ древнейший, не Есениным созданный. Но Есенин как-то сам, собственным путем, на него набрел, а набредя, почувствовал, что это в высшей степени отвечает самым основам его мироощущения. Естественно, что при этом первоначальная формула, небо – корова, должна была не то чтобы вовсе отпасть, но временно видоизмениться. (Впоследствии мы узнаем, что так и случилось: Есенин к ней вернулся.)
Россия для Есенина – Русь, та плодородящая земля, родина, на которой работали его прадеды и сейчас работают его дед и отец.
Отсюда простейшее отожествление: если земля – корова, то все признаки этого понятия могут быть перенесены на понятие родина, и любовь к родине олицетворится в любви к корове. Этой корове и несет Есенин благую весть о революции как о предшественнице того, что уже «больше революции»:
О, родина, счастливыйИ неисходный час!Нет лучше, нет красивейТвоих коровьих глаз.Процесс революции представляется Есенину, как смешение неба с землею, совершаемое в грозе и буре:
Плечами трясем мы небо,Руками зыбим мрак,И в тощий колос хлебаВдыхаем звездный злак.О Русь, о степь и ветры,И ты, мой отчий дом.На золотой поветиГнездится вешний гром.Овсом мы кормим бурю,Молитвой поим дол,И пашню голубуюНам пашет разум – вол.Грядущее, то, что «больше революции», – есть уже рай на земле, – и в этом раю – мужик:
Осанна в вышних!Холмы поют про рай.И в том раю я вижуТебя, мой отчий край.Под Маврикийским дубомСидит мой рыжий дед,И светит его шубаГорохом частых звезд.И та кошачья шапка,Что в праздник он носил,Глядит, как месяц, зябкоНа снег родных могил.Все, что в 1917–1918 гг. левыми эсерами и большевиками выдавалось за контрреволюцию, было, разумеется, враждебно Есенину. Временное правительство и Корнилов, Учредительное собрание и монархисты, меньшевики и банкиры, правые эсеры и помещики, немцы и французы – все это одинаково была «гидра», готовая поглотить загоравшуюся «Звезду Востока». Возглашая, что
В мужичьих ясляхРодилось пламяК миру всего мира,Есенин искренно верил, например, что именно Англия особенно злоумышляет против:
Сгинь ты, английское юдо,Расплещися по морям!Наше северное чудоНе постичь твоим сынам!Ему казалось, что Россия страдает, потому темные силы на нее ополчились:
Господи, я верую!Но введи в Свой райДождевыми стреламиМой пронзенный край.