Лифт открылся в вестибюле в стиле арт-деко. Было уже четыре часа субботнего дня, поэтому офисы были в основном пусты. Я прошел за папой мимо медно-серебряной скульптуры греческого бога Аполлона, стараясь не ухмыляться иронии этого произведения искусства, пока мы шли по коридору.

Он остановился, чтобы открыть дверь кабинета прямо напротив своего. — Добро пожаловать в твое будущее.

Отец придержал дверь, пока я проходил мимо и входил в помещение. Я бросил один взгляд, затем оглянулся на него через плечо, и он улыбнулся.

Какого черта?

С того дня, как мне исполнилось тринадцать лет, отец всегда рассматривал меня как конкурента. Я физически ощутил, как изменился воздух в тот момент, когда он превратился из любящего отца в злобного соперника, и мог поспорить на жизнь, что он никогда не позволит мне переступить порог этого здания, когда я стану взрослым. А теперь он предоставляет мне офис за месяц до моего двадцать пятого дня рождения — дня, когда всему аду суждено вырваться на свободу. Что-то было не так.

Кабинет был открытым и просторным, с рядом окон от пола до потолка, выходящих на Манхэттен. Стены были выкрашены в белый цвет, а пол был выложен угольно-серой мраморной плиткой. На фоне белых стен выделялись черно-белые фотографии города в ярко-красных рамках. Письменный стол — белая геометрическая конструкция, выглядевшая так, словно она балансировала на вершине треугольника, — стоял перед массивным черным книжным шкафом, занимавшим почти всю стену. Перед столом стояли два серых стула, а у одной стены-диван.

Я мог бы подумать, что это подстава, что он меня подманивает, но тут была одна вещь, которая привлекла мое внимание больше всех остальных деталей в этом кабинете. На полу перед диваном лежал ковер из львиной шкуры. Моего льва.

Папа вошел в кабинет и хлопнул меня по плечу. — Ты готов есть?

Это зависит от обстоятельств, папа. Ты готов бежать?

Я посмотрел ему в глаза. — Готов.

— Хорошо. Твоя мама приготовила большой ужин по случаю возвращения домой в Skyline Room. Она писала мне последние пятнадцать минут.

Точно. Он имел в виду настоящую еду. Я должен был догадаться, что мама устроит из моего возвращения домой спектакль. Она жила своей жизнью под вспышками фотокамер и носила уверенность в себе, как бриллианты. Внимание было ее криптонитом, возможно, потому что отец никогда не давал ей его. Но она всегда была замечательной матерью, была любящей и поддерживающей. В спокойной ночи, когда она снимала маску, которую носила для всего мира, мама садилась у изножья моей кровати и рассказывала истории о греческой мифологии. Это была ее любимая история. С годами она стала и моей.

Мама ничего не знала о секретах отца. Она не обижалась на меня так, как он. Я все еще чувствовал его застарелую горечь по отношению ко мне. Даже сейчас, когда мы стояли в кабинете, который он выделил для меня. Даже после его улыбок и обещаний лучшего будущего, острое лезвие предательства все еще было там, за спиной, готовое вонзиться в меня. Видел это по тому, как раздувались его ноздри, когда он улыбался.

Я ответил на его улыбку своей собственной. — Слава Богу. Я четыре года ждал приличного бургера.

***

Skyline Room находился на последнем этаже самого высокого здания на Донахью Плаза. Со всех сторон были окна, выходящие на небо Манхэттена — отсюда и название. Это был классический вид модерна с большой хрустальной люстрой в центре комнаты и искусно составленными цветочными композициями на каждом столе, покрытом белым льном. Там, где обычно стоял рояль, расположился джазовый оркестр. Это не совсем мое представление о хорошем времяпрепровождении, но маме было приятно.

Большинство людей пришли сюда ради моей мамы, но несколько человек были здесь, чтобы увидеть меня. Я вошел и сразу же обнял ее, постарался сказать все нужные слова: как все идеально, как прекрасно она выглядит, как я благодарен. Затем я обнаружил Чендлера Кармайкла, прислонившегося к барной стойке, который выглядел как всегда достойно модели с обложки журнала GQ. Чендлер всегда был отполирован, всегда безупречен, но я знал, чем он занимается в свободное время. Я знал, где он бывал.

— Блудный сын возвращается, — сказал он, его яркая улыбка сияла, когда он поднял в воздух бутылку Shiner Bock в знак приветствия.

Я покачал головой, затем махнул рукой бармену, чтобы тот принес и мне пива. — Больше похоже на Аполлона. — В отличие от блудного сына, уходить было не моей идеей.

Чендлер нахмурил брови, отпивая пиво. Бармен передал мне мою бутылку.

— Греческий бог, который был изгнан с Олимпа за то, что разозлил своего отца, — объяснил я, а затем сделал глоток. Ледяная жидкость была просто райской.