— Материалы богатые, — не без гордости произнесла Егорова. — Да и гости не слепые — сами разберутся… А знают ли они русский язык?

— Знают, — почему-то с уверенностью сказал Горенко.

— Что ж, Николай Кириллович! Скольких таких встречали и провожали. И всегда был порядок! Так и теперь, — почти весело заверила Егорова.

— Ну-ну, смотрите…

Гости, наши и иностранные, в самом деле, частенько бывали на трубопрокатном. Теперь, после ухода Горенко, Клавдия Ильинична думала о предстоящей встрече. Надо учесть опыт прежних. Тем более это журналисты из ФРГ. Диалог может получиться острым. И все же она ощутила прилив хорошего настроения в предвкушении того, что может показать не что-либо отвлеченное, а вещное, зримое, впечатляющее свидетельство настоящего героизма людей, о которых так часто писала в своей скромной многотиражной газете.

Гости приехали рано утром. Они собрались в большой приемной директора — двенадцать западногерманских журналистов, людей разного возраста, темперамента, гражданских судеб и, конечно, не одинаковых политических убеждений. Они представляли различные газеты, не говоря уже о том, что у каждого могло быть и свое отношение к нашей стране.

В приемной стоял сдержанный шум, но минутами он взрывался каскадом смеха, бурными восклицаниями: журналисты — народ впечатлительный, сразу реагируют на острое слово, это, пожалуй, свойственно всем журналистам мира.

Осадчий, обычно приезжавший к девяти, в тот день немного задержался, а без него не принято было начинать такие приемы. Именно Яков Павлович умел придать им особую торжественность и сердечность. Он любил принимать на заводе гостей со вкусом и размахом.

Пока же с журналистами беседовали Чудновский, Терехов, Горенко, сотрудники из техотдела. Гостям представили и коллег — заводских журналистов. Егорова заметила, что немецкие газетчики почти все захватили с собой фотоаппараты и кинокамеры, у некоторых в руках были небольшие магнитофоны. Все это современное журналистское "вооружение", изготовленное "к бою", выдавало серьезный интерес гостей к заводу.

Наконец, приехал Осадчий, делегацию пригласили в кабинет.

Директор всегда начинал с непринужденного знакомства. А атмосферу непринужденности создает искренность.

— Господа, вы уже, конечно, многое видели в нашей стране, — обратился к журналистам Осадчий, — но такого завода, как наш, вы не могли видеть, ибо второго такого нет. Поверьте мне! Тут уж бывали разные делегации, и все сходятся на том, что завод — красавец!

На это добродушное, искреннее хвастовство, именно в силу его очевидной естественности, гости ответили улыбками.

— А что тут было раньше? — спросил сам себя Осадчий. — Даже пять лет назад?

Работники завода знали — этот риторический вопрос означает, что Яков Павлович сейчас обратится к своей любимой теме. Он мог говорить на эту тему долго, не утомляясь, говорить весомо, взволнованно. Что было и что стало. Рост завода — его станов, калибров труб, новых линий. Рост мощностей. Вчера, сегодня и завтра. Тут было о чем рассказать. Но Осадчий вдруг уловил в глазах гостей огоньки нетерпения, им хотелось скорее увидеть сами трубы, станы, попасть в цехи. И он сказал:

— Господа! Как говорят, журналистского соловья долго баснями не кормят. Вам нужны зримые факты. История вопроса вам, конечно, известна. Может быть, кое-кто из журналистов и сам присутствовал на заседании бундестага, когда там была объявлена нам экономическая война из-за труб большого диаметра. Наверное, кто-то присутствовал?

Егорова заметила, как несколько человек утвердительно кивнули. Она запомнила одного, потом узнала: его фамилия Поликайт.

— Тем более, — продолжал Осадчий. — Так что господа могут наглядно связать начало и конец этой истории. Вот наш главный инженер, вот редактор, наши инженеры. Они к вашим услугам. Готовы ответить на любые ваши вопросы, дать консультации. А сейчас нам подадут машины, и мы поедем в завод.

Так бывало не часто. Отложив в сторону все дела, сам директор повел по цехам столь необычную делегацию журналистов. О чем говорил с ними Яков Павлович, Егорова не слышала. Шла сзади. Большая группа разбилась на мелкие, как это обычно и водится. Одна — рядом с директором, другая — около главного инженера. Терехова и Егорову тоже окружили журналисты, жадно расспрашивали, внимательно слушали.

Клавдия Ильинична вглядывалась в их лица, прислушивалась к интонациям голоса, пыталась составить себе представление об одном, о другом. Кто они, эти журналисты? Чего они ищут в своих поездках, что напишут о нашей стране, о заводе?

Она услышала, как один из пожилых рабочих в цехе спросил журналиста, должно быть, своего ровесника, не бывал ли тот случайно в России раньше, в войну.

Девушка-переводчица отошла куда-то в сторону, но тот, к кому обратился рабочий, высокий немец с седым бобриком волос, с продолговатым лицом и словно срезанными бритвой щеками, ответил по-русски:

— Восточный фронт.

— Ага, а я Западный, — подхватил рабочий, и, обрадовавшись чему-то, улыбнулся. — Напротив значит, — добавил он.