— Вполне вероятно, — согласилась я.

— Хотя, вряд ли, — нахмурившись, возразил Годфри. — Где-то здесь должны быть другие зыбучие пески.

— Но где?

— В этих окрестностях, — Годфри неопределенно махнул рукой. — Я совершенно уверен, что именно это и обозначают мозаики.

— До чего ужасно! — выговорила с содроганием Сильвия. — Представляете, вас…

Годфри стоял, покачиваясь с носка на пятку. Таким взволнованным я его никогда не видела.

— Не будь ребенком, Сильвия! — проворчала на нее Оллегра.

— Не хорошо заставлять мисс Кент ждать нас, — напомнила девочкам Элис, и, повернувшись ко мне, пояснила:

— Мисс Кент хочет заняться нашими платьями сегодня.

— О, зачем я только выбрала этот ярко-клубничный цвет, — вздохнула Оллегра. — Вишнево-красный был бы гораздо лучше.

— Я ведь тебе говорила, — с мягким упреком сказала ей Элис. — Но давайте пойдем, мисс Кент уже заждалась нас.

И они ушли, предоставив нам с Годфри возможность продолжить обсуждение сюжета мозаик.

— Элис написала рассказ о мозаике, — объявила Оллегра. — Получилось очень здорово.

— Когда же ты покажешь мне свои рассказы, Элис? — спросила я.

— Надо еще подождать. Я не совсем ими довольна.

— Но ты ведь показываешь их Оллегре и Сильвии.

— Мне надо было увидеть, как мой рассказ на них подействует. Кроме того они… еще дети, ну, или почти дети. Взрослые гораздо более критичны.

— Совершенно необязательно.

— Ну, как же! Они ведь знают жизнь, а мы еще только с ней знакомимся.

— Значит, ты не хочешь показать мне свой рассказ?

— Я обязательно покажу, но только когда поработаю над ним еще.

— Там говорится о человеке, попавшем в зыбучие пески.

Элис вздохнула и кинула на Оллегру быстрый взгляд, та тут же надулась.

— Мне казалось, что ты очень гордишься этим рассказом.

Элис не обратила внимания на ее слова и, повернувшись ко мне, сказала:

— Я написала о римлянах. У них было такое наказание: провинившегося человека бросали в зыбучие пески, и они медленно его заглатывали. Очень медленно. Поэтому римляне использовали эти пески в качестве казни. Некоторые пески заглатывают человека очень быстро, поэтому их еще называют песчаная трясина. Но те пески действовали медленно. Поэтому казнь была мучительна. Они постепенно засасывали свою жертву, и ее мучения растягивались. Вот поэтому римляне использовали эти пески как орудие казни. В моем рассказе человек, которого собираются казнить, должен сделать мозаику с изображением этих песков. Понимаете, какая изощренная пытка! Насколько мучительнее, чем если бы его сразу отвели в эти пески. Ведь все время, пока он делал мозаику, он знал, что это произойдет с ним. Но его переживания способствовали тому, чтобы мозаика получилась очень выразительной. Ни у кого бы не получилось лучше, потому что ему самому предстояло испытать то, что он изображал.

— Элис, что за идеи приходят тебе в голову!

— Но ведь идея хорошая, верно? — озабоченно спросила Элис.

— Да, но тебе не следует придумывать такие жуткие образы. Лучше воображай какие-нибудь более приятные вещи.

— Да, я понимаю, — сказала Элис. — Но ведь надо, чтобы образы были правдивыми, не так ли, миссис Верлейн? Нельзя же закрывать на правду глаза.

— Нет, конечно, нет, но…

— Я вот думаю, зачем же они делали такие мозаики, если бы считали, что надо думать о приятных вещах? Ведь оказаться в таких коварных песках совсем неприятно. Я так и назвала свой рассказ: «Коварные пески». Когда я писала, мне самой было страшно. И девочкам тоже стало страшно во время чтения. Но я, конечно, постараюсь придумывать какие-нибудь более приятные истории.

Выходя из своей комнаты, я неожиданно столкнулась с Сибилой. Она, видимо, поджидала меня.

— О, миссис Верлейн! — сказала она таким тоном, будто меньше всего ожидала увидеть меня возле моей же комнаты. — Как приятно вас видеть. Очень давно мы с вами не встречались. Вы были чем-то очень заняты.

— Да, уроки… — сказала я неопределенно.

— Я не их имела в виду, — она бросила острый взгляд в приоткрытую дверь моей комнаты. — Я бы хотела поговорить с вами.

— Тогда пойдемте ко мне.

— Прекрасно!

Она на цыпочках вошла в комнату с таким видом, будто мы с ней заговорщики. Окинув комнату взглядом, она сказала:

— Здесь очень приятно. Очень. Я думаю, вам здесь хорошо. И вам было бы жаль отсюда уехать.

— Да, мне было бы жаль, если бы я отсюда уехала.

— Я видела вас с викарием. Я думаю, его считают очень красивым молодым человеком.

— Возможно.

— А вы, миссис Верлейн? — резкость ее вопроса вызвала во мне некоторое замешательство.

— Да, думаю, и я тоже.

— Я слышала, что он собирается занять очень хорошее место. Ну, этого следовало ожидать. У него прекрасные связи. Он будет продвигаться, несомненно. И подходящая жена, это то, что ему сейчас нужно.

На моем лице промелькнуло раздражение, и, вероятно, заметив это, Сибила сказала:

— Я испытываю к вам глубокое расположение. Мне не хотелось бы, чтобы вы уехали. Вы для меня уже стали как бы частью этого дома.

— Спасибо.

— Конечно, здесь каждому отведена своя роль. Даже для такой безликой, как Эдит. Бедное дитя, эта Эдит, но и она оставила здесь свой след, и немалый. Бедняжка!