Я уже жалела, что предложила ей войти. Надо было с ней остаться в коридоре, там было бы легче от нее отделаться.

— А ведь сэр Уилльям заболел, — продолжала Сибила, — именно из-за того потрясения, которое вызвала в нем ваша игра.

Я с некоторым негодованием сказала:

— Как я уже говорила, я исполняла тогда только то, что мне положили на рояль.

Глаза Сибилы внезапно вспыхнули — две сверкающие голубые точки в складках морщин.

— О, да, я знаю… но кто дал вам сыграть именно это произведение, как вы думаете, миссис Верлейн?

— Мне бы очень хотелось это знать.

Сибила напряглась и зашагала по комнате. Как я уже заметила, это означало, что она сейчас сообщит мне то, ради чего пришла сюда.

— Я помню тот день, когда она это играла…

— Кто? — спросила я.

— Изабелла. Она играла весь день. Ей как раз удалось найти переложение для фортепьяно. «Пляска смерти», — Сибила начала фальшиво напевать мелодию, отчего та прозвучала совсем жутко. — «Пляска смерти», — произнесла она задумчиво. — И все время, пока Изабелла играла, она думала о смерти. Потом она взяла револьвер и ушла в лес. Вот почему Уилльям не мог выдержать этой музыки. И он никогда бы не положил вам эту вещь для исполнения.

— Но ведь кто-то это сделал?

Она вдруг рассмеялась, и я спросила:

— Вы знаете кто?

Она многозначительно кивнула.

— О, да, миссис Верлейн. Я знаю.

— Но ведь тот, кто это сделал, хотел намеренно расстроить сэра Уилльяма, вызвать у него шок, ведь он больной человек.

— Ну и что, — сказала Сибила. — А зачем он строит из себя такого добропорядочного. Он ведь не такой. Я могу вам это доказать. Так почему бы его и не расстроить.

— Но это могло убить его.

— Вы думали, что это сделал Нейпьер. Они ведь поссорились, и Уилльям пригрозил Нейпьеру, что выгонит его из дома. Только подумать! Почему Нейпьер должен уходить из дома. Почему сэр Уилльям может притворяться таким хорошим. Один раз…

— Мисс Стейси, — прервала я ее, — это вы положили те ноты на рояль?

Она сжалась, как ребенок, и кивнула.

— Теперь вы знаете, — сказала она, — что не следует судить Нейпьера слишком строго.

Она не в своем уме, подумала я. И это очень опасно. Но я все-таки была рада, что она пришла ко мне в комнату. По крайней мере, теперь я знаю, что Нейпьер не виноват.

У меня из головы не шла та мозаика. Я не могла избавиться от мысли, что в ней заключено что-то важное. Я снова начала ходить на раскопки, стараясь вспомнить все, что мне рассказывала об этом Роума. Однажды утром я встретила там Нейпьера.

— Вы опять стали приходить сюда, — сказал он. — Я знал, что могу встретить вас в этом месте.

— Вы меня здесь уже видели?

— Много раз.

— Когда я не знала об этом? Очень неприятно слышать, что за тобой наблюдали, когда тебе это было неизвестно.

— Что тут особенно неприятного, если вам нечего скрывать, — возразил Нейпьер.

— Не думаю, что есть настолько добродетельные люди, которым это безразлично.

— Здесь вопрос не в добродетели. Например… кто-то занят вполне достойным делом, но оно требует… анонимности. В таком случае этому человеку будет очень неприятно узнать, что за ним наблюдают.

— Что же это может быть за дело?

— Например, человек, скрывая свое имя, приезжает в какое-то место, чтобы раскрыть тайну исчезновения своей сестры.

У меня перехватило дыхание.

— Так вы знаете!

— Было не столь уж трудно узнать.

— И давно вам это стало известно?

— Почти сразу после вашего приезда.

— Но…

Нейпьер рассмеялся.

— Я хотел знать о вас как можно больше, а так как вы были вдовой известного человека, то это упростило мою задачу. У вас был прославленный муж и сестра, хорошо известная в своих кругах. Так что вы должны согласиться, что получить нужную мне информацию не составило большого труда.

— Но почему вы не сказали мне?

— Это бы поставило вас в неловкое положение. Мне хотелось, чтобы вы сами признались, если сочтете это нужным.

— Но если бы я сказала, кто я, то мне никогда не разрешили бы приехать сюда.

— Всем не надо было говорить. Только мне.

— Что вы теперь намерены делать?

— Точно то, что делал и раньше.

— Вы сердитесь на меня?

— Зачем? Ведь я уже давно обо всем знаю.

— Вы меня не одобряете?

— Нет, я вами восхищаюсь.

— Почему?

— Потому что вы решили приехать сюда… потому что вы так любите свою сестру, что вам безразлична опасность, какой вы себя подвергаете.

— Опасность? О какой опасности вы говорите?

— Тот, кто пытается узнать, что стало с человеком, который, возможно, является жертвой убийства, всегда оказывается в опасности.

— Но кто сказал, что Роума убита?

— Я ведь сказал, что, «возможно», убита.

— Роума не тот человек, которого кому-то может понадобиться убить.