Наконец мы добрались до Лондона.

Бенедикт был дома. Ему не сообщили о причине нашего приезда. Я сказала бабушке, что об этом не нужно беспокоиться. Он вообще не заметит нашего присутствия.

Нас уже ждал экипаж. Я чувствовала себя ужасно, и единственное, что мне хотелось, — сесть на первый же поезд до Корнуолла.

Когда мы вошли в дом, Белинда несколько повеселела. Они оказались правы. Ей было необходимо побыстрее уехать оттуда.

Впереди ожидало множество дел: распаковать вещи, накормить и разместить детей.

Я заметила, что Белинда ест все без разбору, что ставят перед ней. У нее был очень усталый вид, и я предложила Ли пораньше уложить детей спать.

Селеста обрадовалась мне, но она вызвала у меня воспоминания о Жан-Паскале, хотя ужас, пережитый мною в Хай-Торе, меркнул перед гораздо большей трагедией.

Обычно в таких ситуациях люди начинают думать о маловажных вещах, чтобы хоть на время забыть свою беду, и я стала размышлять о том, что же произойдет с Хай-Тором. После этого мои мысли неумолимо вернулись к тем счастливым дням, когда мы мечтали о жизни в этом доме.

Ужинала я с Бенедиктом и Селестой. Разговор шел в основном о Корнуолле и о бабушке с дедушкой.

Бенедикт всегда интересовался делами в Корнуолле, становясь при этом печальным, потому что Корнуолл напоминал ему о моей матери. Именно в Корнуолле они познакомились, когда были еще детьми. Об этих местах он говорил с грустью, и Селеста не могла не замечать этого.

Встав из-за стола, я поспешила в свою комнату.

Вероятно, Седеете хотелось поговорить со мной, но сегодня мне было этого не выдержать. Я продолжала вспоминать Жан-Паскаля (в конце концов, он был ее братом), а мне хотелось по мере возможности выбросить его из головы. Я помнила о том, что время от времени он будет появляться в нашем доме и мне придется избегать его.

Впереди меня ожидало еще много неприятных проблем, и мне хотелось подумать о них в одиночестве.

Селеста сказала:

— Конечно, ты устала. Мы поболтаем завтра утром.

Я была благодарна ей за это.

Поднимаясь наверх, я проходила мимо кабинета Бенедикта. В это время дверь открылась, он вышел и сказал мне:

— Ребекка, я хотел бы поговорить с тобой. Ты не возражаешь?

Я прошла за ним в кабинет, и он захлопнул дверь.

Испытующе посмотрев на меня, он сказал:

— Что-то случилось, не так ли?

Я замялась:

— Ну… Белинда не очень хорошо себя чувствует.

— Да, это я понял. А ты? Ты сама неважно выглядишь.

— Неужели?

— Похоже, ты чем-то удивлена.

— О… Я удивлена тем, что вы это заметили.

— Я все замечаю, — улыбнулся он. — Я хочу, чтобы у тебя все было в порядке.

— О, благодарю вас.

— Я понимаю, что не слишком ярко демонстрирую свои чувства, но это вовсе не значит, что я безразличен.

— В самом деле?

— Да. Мне хотелось бы… — Он пожал плечами. — Я хочу, чтобы ты знала: если есть что-нибудь…

— Что-нибудь?

— Какой-нибудь способ помочь тебе…

— Спасибо, я не нуждаюсь в помощи. У меня все в порядке.

— Все-таки не забывай о моих словах. Твоя мать хотела, чтобы мы были друзьями. Она всегда этого хотела.

Я была изумлена: Бенедикт смотрел на меня чуть ли не умоляюще. Он продолжал:

— Я, видишь ли… я просто хочу, чтобы ты знала: если я могу быть тебе хоть чем-нибудь полезен, то ты всегда можешь рассчитывать на меня.

На секунду я забыла обо всем остальном. Что случилось с этим человеком? Конечно, в марте были выборы и мистер Гладстон, его кумир, стал премьер-министром. Возможно, Бенедикта ожидал пост в правительственном кабинете. Должно быть, от этого мир стал казаться ему более уютным местом. Он даже заметил меня… и Белинду.

Прошла неделя, но трагедия не потеряла своей остроты. Сидя в одиночестве в своей спальне, я часами размышляла. Мне следовало остаться в Корнуолле.

Однако Белинду необходимо было оттуда увезти. Вместе с ней должна была ехать Люси, а за Люси ответственность несла я. Она не имела никакого отношения к Бенедикту. Я не могла позволить ей уехать без меня.

И все-таки сердцем я рвалась в Корнуолл, к Патрику.

Мне хотелось написать ему, что мне все равно, что бы он ни сделал, точнее, было бы все равно в любом другом случае. Пусть бы он был вором, пусть бы даже убил кого-нибудь, но думать именно об этом было для, меня невыносимо.