Этот уродец, циник, человек поверхностной религиозности, готовый из кальвинизма переметнуться в католицизм, от гугенотов – к католикам, был героем Франции, и даже после его смерти те, кто восстал против королевского двора, в память о нем не позволили голодать и прозябать его дочери.

Когда Генриха IV заколол фанатик-монах, вся страна скорбела, а убийца короля умер по требованию народа страшной смертью. И вот в соседней Англии славный и благородный человек, глубоко религиозный, верный слову и старающийся во всем поступать по справедливости, может быть казнен своими гражданами, под крики народа «Да исполнится воля Господня!»

Наступил февраль того же трагического года. В голых залах Лувра стало чуть более уютно, чем в предыдущие месяцы. Но во дворце царила паника, слуги все знали, Анна тоже, однако никто не осмеливался поставить в известность королеву: она оставалась в неведении.

Генриетта-Мария последнее время чувствовала себя подавленно, но все-таки решила до конца сохранять надежду.

– Я часто думаю, почему нет никаких известий, – говорила она тем, кто окружал ее. – Но это и хорошо. Я знаю, люди любят короля, моего мужа. Возможно, он уже освобожден из заключения. О, как это несправедливо, что он должен томиться в тюрьме. Такой славный!.. Такой благородный!.. Лучший из мужей. Ни у одного из детей никогда не было более любящего отца. Как мы могли быть счастливы!

К середине февраля она уже не могла больше ждать. Раз Поль де Гонди выказал ей свое расположение, он не сможет отказать в такой мелочи. Она попросит послать человека в Сен-Жермен, где, конечно же, что-нибудь известно о муже. Когда она поделилась замыслом с прислугой, все поняли, что больше не смогут утаивать правду.

Анна попросила лорда Джермина, доверенного советника королевы, сообщить Генриетте-Марии трагичную новость.

– Потому что у вас получится лучше, чем у любого из нас, – сказала она. – Вы лучше представляете, как можно ее утешить.

Лорд вошел в покои Генриетты-Марии. С ней уже были маленькая принцесса, Анна Мортон и отец Сиприен. Джермин опустился на колени перед королевой.

– У вас новости из Англии? – оживленно спросила она.

Он поднял лицо, губы его дрожали, и она все поняла еще до того, как он заговорил. Ее глаза беззвучно молили ничего не говорить, не произносить роковых слов.

– Мадам, четырнадцатого января король, ваш муж, был казнен…

Она не проронила ни слова.

– Мадам… – Голос Джермина прервался рыданиями. – Мадам… Многие лета королю Карлу I!.. Да здравствует король Карл II!

Королева по-прежнему молчала. Анна легонько подтолкнула к матери маленькую принцессу. Королева судорожно прижала к себе дочь; она по-прежнему смотрела перед собой невидящим взором и не произносила ни слова.

Маленькая принцесса недоумевала. Ей было пять лет, она жила в огромном дворце Лувра; но обширные залы пустовали, а на улицах шла война. Она не могла понять причину порывистых объятий матери, ее бесконечных слез, ее бессвязных – как ей казалось – причитаний. Мать изменилась. Она облачилась в траур, беспрестанно плакала, называла себя несчастнейшей из королев, и маленькая принцесса плакала вместе с ней, хотя и не понимала причины собственных слез.

– Ах, как хорошо ты делаешь, что плачешь! – говорила королева. – Знаешь, если бы не ты, меня бы давно здесь не было. Мое место – в монастыре кармелиток; там я жажду найти приют, чтобы в молитве обрести силу вынести бремя этой жизни. Ах, моя малышка, я молюсь о том, чтобы тебе не довелось мучиться сомнениями, как твоей бедной матери. Найдется много людей, кто скажет, что это я довела короля до этого, его, славного и благородного человека! Скажут, что если бы он семь лет назад не попытался арестовать пятерых членов парламента, гражданскую войну можно было бы предотвратить. Я тогда настояла, чтобы он сделал это. Мне не верилось, что кто-то посмеет настолько противиться воле короля, что пойдет на развязывание войны. Я полагала, что мы можем править и без парламента. О, моя маленькая Генриетта, неужели это я, так любившая его, привела его на эшафот?

Генриетта не знала, что отвечать; она могла только взять свой платочек и вытереть слезы с маминых глаз.

И теперь, когда мать уехала в монастырь, она почувствовала лишь облегчение. Ее оставили на попечение Анны Мортон и отца Сиприена. Но эти двое все больше порождали в ней тревогу; их наставления часто противоречили друг другу. Она смутно сознавала, что между ними идет некая скрытая борьба, и триумф одного огорчал другого; в некотором смысле ее вовлекли в своеобразные военные действия.

– Как бы я хотела, чтобы приехал брат, – часто говорила она самой себе. – Все было бы хорошо, будь он здесь.

Она постоянно думала о нем; он всегда был добрый и любящий, он такой большой и умный, и все же не настолько большой и умный, чтобы за словами забывать о самой малышке.

И вот однажды Чарлз приехал в Лувр.

Он вырос с тех пор, как они виделись в последний раз. Теперь ее брат был молодым человеком девятнадцати лет. Но хоть он и стал на голову выше, волосы его были такие же черные, а глаза – такие же смеющиеся.