Шрифт:
«Ч-ч-ч-ер-ти!»
И поплелся домой.
Орава, не дыша, на пяточках, подступила к освещенному царскому окну: огонь надувался ярко-красный, — черти дымились. И какой-то горлан, для безобразия затянул по- весеннему: так весна, дыша озоном, сардинками, макрелью и селедкой, кричит под окном:
Нантские сардинки!
Свежие сардинки!
Унис мигом к окну, бесшумно «шамиром» вынул стекло и высунулся к царю Соломону.
Царь Соломон только что вернулся из церкви и один разговляется: кутья, мед, миндальное молоко. В одной руке ложка, в другой весы.
Унис на локотках:
«Чтой-то вы делаете?» (На Униса это произвело глубокое впечатление.)
«Ем».
«А весы?»
«Я взвешиваю все то, что ем и потом все, что откладываю на землю. Мера».
Унис хохотнул себе в кулачок:
«Премудрость! До этого еще никто не додумался, ни Аристотель, ни Маймонид: чтобы есть и взвешивать. Царь Соломон, для тебя нет тайн, ты все знаешь — пустыни, пропасти, норы, ничего не скрыто».
А и вправду, царь Соломон все знает; и где он только ни был, весь мир осмотрел.
— А на небеса ты никогда не лазил, — Унис поштопорил носом, — почему?»
Царь Соломон отложил в сторону медовую ложку. Перстень на его пальце вспыхнул всеми огнями: камень ветров, камень зверей, камень земли и воды, камень демонов — над всеми он властен.
«Но может ли человек проникнуть через ту потаенную дверь — туда? Китоврас может, он демон, но я, всемогущий, я человек?» — вспомнился царю Соломону кит: скандал.
«Небеса — это! — там все по-другому, там нет нашего «ничего» и без этого, не взвешивают!» Унис огоньками насмешливо подмаргивал, резал, разрывая пространство наперекрест.
Царь Соломон догадался, не простой это бес: чего-то затевает. И надо от него отделаться поскорее.
На письменном столе лежала разрисованная цветами кожаная сумка, принес художник: «своей работы».
«А скажи, пожалуйста, бес-иваныч, как тебя...»
«Унис!» выфлейтил бес.
«Можешь ли, Унис, влезть в эту сумку?»
«Га! — попался Унис, — еще как, и все наши».
«А ты покличь: мне это очень интересно, как вы рассядитесь с вашими обезьяньими хвостами».
«Хвосты у вас!» — огрызнулся Унис и пальцем чего-то там сделал за окошко, какую-то двусмысленную фигу.
И царь Соломон не успел поставить весы на место, вся комната наполнилась бесами.
«Товарищи! — скомандовал Унис, — царь Соломон хочет, чтобы мы залезли в эту сумку и расселись... ха!»
И стал тонеть — стал в иголку, тоньше иглы и первый блестящим прутиком скользнул в сумку.
И вся орава подобралась: кто гвоздик, кто кнопка, кто зажим, кто просто блестка — и один за другим, а то и группами, посовались в сумку.
«Мы все залезли!» — пискнул из сумки Унис.
А посмотреть, ну никак не скажешь, разве где зеркальце, чуть отдулось.
И опять какой-то горлан закликал из сумки: весна!
Нантские сардинки —
Свежие сардинки!
Царь Соломон позвонил царскому кузнецу. И сейчас же царский кузнец Вакула принес засмоленную бочку из-под селедок. Положили в бочку сумку с чертями; на бочку крестообразно железные обручи. Припечатал царь Соломон своей царской соломоновой печатью. И с Богом:
«Снесешь, брат Вакула, на Иордань и там норови в самое глыбкое, пускай поорут на здоровье!»
И сел к столу доедать кутью.
На первый день Рождества Костоглот хватился: где его бесеняты? Обедни кончились: пора бы. Ждет к обеду — как вымерли. И вечер — чай пить! — не возвращаются.
А этот бестия Сакар обрадовался! — все порции сожрал и поминутно молчком за дверь бегает.
«Да куда ж они запропастились!» — забеспокоился Костоглот.
А Сакар, что он знает? — одно:
«Пошли искушать царя Соломона».
«Вот негодяи!»
«А чего ж! — Сакар сгорбился по-унисьи. — Со всякой дрянью только руки пачкать, а царь Соломон — это дело».
«Дело-то это дело, а и нарваться легко! — а сам подумал, — Унис, его рук дело; если шею не свернет, этот со временем себя покажет».
И велит Костоглот Сакару: оденься поприличней и завтра ж идти на разведки и дознаться, куда их нелегкая?
«Да руки-то хорошенько вымой, черт знает что! Сказано вилкой есть, а не пальцами».
Костоглот не раз у царя во дворце на собраниях обедал, а случалось, и позавтракает запросто, если спешка: Костоглот, трубочный мастер из Тира, на стройке десятник. Демон, а не отличишь от инженера.