БРУНЦВИК

Впервые опубликовано: Алексей Ремизов. Мелюзина. Брунцвик. Париж: Оплешник, 1952. С. 51—70.

Рукописные источники и авторизованные тексты: 1) Черновой автограф в тетради под загл. «Брунцвик», «7—13.VII.1949» (I редакция) — РГАЛИ. Ф. 420. Оп. 4. Ед. хр. 20. Л. 1—28; 2) II редакция: вар. А) Беловой автограф с правкой в тетради (раздел «Примечания» — отсутствует) под загл. «Брунцвик», под текстом помета: «Текст: «История о славном короле Брунцвике». М. Петровский. Памятники древней письменности и искусства, СПб., 1888, LXXV», «18.VII.1949» — РГАЛИ. Ф. 420. Оп. 4. Ед. хр. 20. Л. 29—61; вар. Б) Авторизованная машинопись — Собр. Резниковых.

Тексты-источники: 1) Пыпин. Очерк. С. 223—227; 2) Гудзий. С. 382—383; 3) Петровский М. История о славном короле Брунцвиге // ПДП. СПб., 1888. Вып. LXXV. 76 С. [Вступительная статья — С. 1—27; текст—список XVIII в. — С. 31—57].

Дата: 1949—1950.

В основе древнерусская переводная повесть формально была близка жанру сказки. Этот этап существования сюжета отражен в Первой редакции — сказке о Брунцвике и его волшебных помощниках — дядьке Баладе и Льве. С веселым по тону повествованием диссонировал трагический финал, в котором вернувшегося из странствий героя убивал жених разлюбившей его жены. В этой редакции еще не было найдено эстетического равновесия между художественной идеей и формой произведения. Во Второй редакции повествование развивалось согласно сюжету источника до момента возвращения героя домой и узнавания его женой по перстню. В этой кульминационной сцене сказочный сюжетный мотив «муж на свадьбе своей жены» был трансформирован в мифологический, подобный сюжетной основе трагедии Эсхила «Агамемнон». «Вольная» смерть героя, не сопротивлявшегося убийце, была результатом осознания им потери единственной любви и носила жертвенный, мистериальный характер. Подобная концовка по-новому освещала фантастические странствования героя, которые представали символическими метафорами его духовного развития. Но это был «ложный финал», а подлинный заключался в радостном пробуждении от сна Брунцвика и его жены. Введение такой концовки — пробуждения-воскресения — было последним звеном в процессе трансформации сказки в мистерию. О текстологической истории «Брунцвика» подробнее см.: Алексей Ремизов и древнерусская культура. С. 207—217.

С. 395. ...вспоминали старого короля Фредерика Штильфрида. — «В Чешской литературе роман, передававший историю Брунцвига, <...> известен был очень давно и напечатан уже в 1565 г. вместе с историей отца его Штильфрида» (Пыпин. Очерк. С. 226).

С. 397. ...последний подавился. — В НР-Оплешник было: «последний подавился, [дожевывая свои куски]».

«Сирену можно ~ но не есть»... — В Первой редакции было: «Я пойду и съем Сирену, — сказал Брунцвик // «Сирену можно ять, но не „есть“».

«Нагуй»... улыбнулся Брунцвик... — название птицы взято из подстрочного примечания Петровского: «В сказ. об индийском царстве — «нагавин» или «нагуй» (С. 36). В Первой (сказочной) редакции в имени «нагуй» Ремизов заменил звонкую букву «г» на глухую «х».

С. 400. Волот — великан, богатырь, у которого сила соединяется с ростом и дородством.

С. 401. «Манитрусы» — название фантастических зверей взято из примечания Петровского (С. 44).

С. 402. ...рога копытчика... — Первоначально в НР-Оплешник было: «рога дьявола». «Копытчик» — ремизовское прозвище критика, поэта, редактора журн. «Аполлон» С. К. Маковского.

С. 410. «Клад» в «Докуке и балагурье», народная, и у Гоголя в «Пропавшей грамоте» ~ «Чудо о Димитрии» — «Три серпа»... — Имеются в виду тексты: Ремизов А. Клад / Сказки русского народа, сказанные Алексеем Ремизовым. Берлин, 1923. С. 305—311; Гоголь Н. В. «Пропавшая грамота» (1831); Ремизов А. О Димитрии / Ремизов А. Три серпа. Париж, 1927. Т. 2. С. 26—28. В сборнике Ремизова «Докука и балагурье» сказка под заглавием «Клад» отсутствует.

«История о славном короле Брунцвике...» — название древнерусского переводного памятника (ПДП. С. 31).

...Гуверналь Тристана, Синибалд Бовы королевича, Очкило царя Соломона... — герои ремизовских повестей: Гуверналь — воспитатель Тристана в «Тристане и Исольде», Синибалд — воспитатель Бовы в «Бове Королевиче», Очкило — воспитатель царя Соломона в повести «Премудрый царь Соломон и красный царь Пор».

Балад знает Александрию ~ Индию Пресвитера Иоанна — попа-царя, Откровение Мефодия Патарского, Косму Индикоплова. — Речь идет о переводных памятниках древнерусской литературы, содержащих географические сведения как реального, так и легендарного характера: «Александрия» — см. коммент. к С. 300; «Сказание об Индийском царстве» — описание Индийского царства пресвитера Иоанна, известное на Руси со II пол. XV в.; «Откровение Мефодия Патарского» — переводное византийское эсхатологическое сочинение неустановленного автора, датируемое, по одной версии — IV в., по другой — VII в.; «Космография» Козьмы Индикоплова — славянский перевод «Христианской топографии» византийского писателя VI в. Козьмы Индикоплова, труда, созданного для опровержения Птоломеевой системы мира, известен в рукописной книжности Московской Руси с XIV—XV вв.

С. 410. ...переделал Брунцвика в сказку: сказка «о Игнатье царевиче и Суворе невидимке-мужичке»... — Сведения взяты из: Пыпин. Очерк. С. 227.

ТРИСТАН И ИСОЛЬДА. БОВА КОРОЛЕВИЧ

Впервые опубликовано: Алексей Ремизов. Тристан и Исольда. Бова Королевич. Париж: Оплешник. 1957. 139 с. [Без оглавления].

Рукописные источники и авторизованные тексты: Авторизованная машинопись — НР-Оплешник — Собр. Резниковых.

Публикуется по изданию 1957 г. с исправлением опечаток по НР-Оплешник.

Ю. Терапиано посвятил большую часть своей рецензии на книгу Ремизова анализу и оценке «Тристана и Исольды». Он противопоставил версию Ремизова, как «русскую», акцентирующую плотское начало, западным, «католическим» версиям Вагнера и Бедье. Критик упрощенно понял художественную концепцию автора, но вынужден был признать, что «по форме, по высочайшему словесному мастерству, ремизовская версия легенды является, вероятно, одним из совершеннейших его произведений» (РМ. 1957. № 1114. 28 сент.). После подробного анализа первой повести Терапиано кратко отметил, что «сказка о Бове Королевиче, рассказанная Ремизовым во второй части книги, по своей теме и по своему духовному содержанию не в состоянии равняться с повестью о Тристане и Исольде» (Там же). Более глубокое понимание авторского замысла отражено в письме известного филолога Б. А. Филиппова к Ремизову от 19 ноября 1957 г.: «Огромное Вам спасибо за „Тристана и Исольду“ и прелестного Бову Королевича. И как это хорошо, что стольный град Бовы зовется Антон, а уж царь этого града царь Дантона. И хорошо установление — тонкое, не навязчивое — тех нитей, которые связывают Вашего Бову с эдиповым неузнанием отца. Тристан покорил меня поддонными токами мифа-легенды. И так ведь это трудно после Вагнера («Тристан» для меня — наряду с «Парсифалем» и «Гибелью богов» — лучшее, что написал Вагнер) сказать что-то новое о Тристане, да еще тут и Бедье, кстати, великолепно переведенный на русский язык и изданный года два назад в Москве. И после всего этого Ваш вовсе не тот — и тот вместе с тем — Тристан. Тристан, может статься, более древний и — прямо из кельтских дольменов — и глубоко наш, сейчашный, при этом. Как хорошо, что Вы, Алексей Михайлович, приобщаете нашу безграмотнейшую читающую публику к самым глубинным и самым коренным преданиям прошлого—будущего: как русского, так и мирового. Спасибо Вам! И еще раз — огромное спасибо за Тристана!» (Собр. Резниковых).