– Вот, прям, и началось, – констатировала женщина и приказала мне: – Тужься потихоньку. Тая, возьми полотенце, будешь молодке, прям, лицо промакивать. А как ты думаешь? Роды дело нелёгкое. И за руку её, прям, держи. Не убежит, конечно, но так легче будет. Кому-кому… Всем!

Флор потом рассказывал, что роды были недолгими – сам бы попробовал! – но мне казалось, время тянется бесконечно. Вот только когда мне, обмытой, переодетой, переложенной в чистую постель, дали в руки свёрток с сыном, я не поняла, почему мир затуманился.

– Смотри, младенца, прям, в слезах утопишь. Да что теперь-то плакать, мамаша? – грубовато спросила меня уставшая повитуха. – Всё и у тебя, и мальчонки, прям, хорошо. Радоваться надо. Папашу-то звать?

Я только мелко головой закивала – ком в горле мешал говорить.

Ефим входил в комнату осторожно, ступал, словно по тонкому льду шёл. И глаз не отводил от нас с…

– Сына как назовём? – спросила я, вдруг поняв, что ребёнок у нас безымянный.

– А как бы ты хотела? – присаживаясь на самый край кровати, спросил муж.

Я задумалась. Очень хотелось дать сыну имя моего отца – Кирилл, но это будет несправедливо по отношению к Ефиму. Его отца тоже уже нет, и, думаю, что он бы не отказался запечатлеть память о нём в имени сына. Двойные имена, как в некоторых странах Земли, здесь не приняты, но можно и по-другому.

– Деккир… – предложила я. – Пусть наш мальчик носит имя, составленное из имён наших отцов? Декс и Кирилл.

– Спасибо, любовь моя, – растроганно поцеловал меня муж. – Я бы согласился и на Кирилла, но ты проявила уважение к памяти моего отца, хоть и не очень любезно он с тобой обошелся. Это дорогого стоит.

– У меня на родине говорят: «Кто старое помянет – тому глаз вон». А папеньке твоему, как и досточтимой моте Гале, я благодарна за умного, сильного, решительного, воспитанного, любящего, а главное, самого любимого во всём белом свете мужчину. За тебя, Ефим!

Прозвучало это как тост, но мне было без разницы. Я ужасно устала, куда там сейчас умные речи формулировать. Глаза слипались. И как только Тая забрала у меня сына, чтобы уложить в кроватку, стоящую рядом с нашей с Гусом постелью, откинулась на подушки и уснула с осознанием хорошо сделанной трудной и важной работы.

Глава 12

Я очень хотела сама кормить сына грудью, но увы…

Что повлияло на отсутствие лактации, было непонятно. Человеческий организм имеет такие тонкие настройки, что одним вопросом: «Что случилось?» ситуацию не решить. Меня убеждали не расстраиваться, но как это сделать, не знали сами.

– Я найду для тебя, прям, хорошую кормилицу! – заявила повитуха. – Есть у меня на примете.

Как женщина ни убеждала всех, что со мной всё в порядке, Ефим упросил её пожить ещё некоторое время в поместье. На всякий случай. Деятельной даме без работы было скучно, поэтому она ещё до моих родов обошла и объездила окрестности и знала всех рожениц наперечёт. Вот почему, наверное, такое заявление сделала.

– Есть в Степном, прям, молодка… – повитуха, обычно резкая в высказываниях, немного замялась. – Как бы девица. Сирота, при тётке живёт. Что там с ней, прям, случилась, толком не говорит. То ли ссильничал кто, то ли, прям, любовь приключилась, но понесла. Вот только пока могла по хозяйству, прям, горбатиться — тётка её терпела, а сейчас со двора гонит. Иди туда, где нагуляла, прям, говорит. А девчонка-то хорошая, прям, видно же. Если кормить досыта, прям, и молока на двоих младенчиков хватит.

Гус, прихватив с собой Флора для проверки здоровья кормилицы на месте и повитуху в качестве проводника, открыл портал в Степное. А я со слезами на глазах пыталась хоть как-то успокоить голодного Деккира. Козье молоко, считающееся на Земле полезным, сын категорически отвергал. Пытался сосать мою пустую грудь, скулил, как больной щенок, и снова заходился криком.

Наконец-то в комнате засветился овал портала, и из него сначала выбежал довольный Флор, за ним шагнула растерянная девица со свёртком из пёстрого лоскутного одеяльца на руках. Сзади её подталкивала моя неугомонная повитуха, а замыкал шествие Гус с каким-то сиротским узелком в руке.

– Анечка, я Ждану проверил. Здоровая, молоко хорошее и много. Только прежде её помыть бы не мешало и переодеть надо, – затараторил было целитель, но его прервали.

Кормилица, услышав, как заливается плачем голодный младенец, аккуратно передала свой свёрток Флору, забрала у растерявшейся меня сына, одним движением распахнула на груди блузку и сунула в раскрытый ротик сосок набухшей груди. И никто из нас даже «мяв» сказать не успел. Юная женщина присела на стоявший у окна стул, удобнее перехватила Деккира, жадно насыщающегося лучшим питанием для младенцев, и залопотала что-то ласковое, уговаривая не торопиться, обещая, что молока ему хватит и будет он теперь сыт и здоров. Сын активно сосал, и, казалось, ему абсолютно всё равно, когда кормящая его женщина в последний раз мылась, что на ней надето и чья она мама. Ребёнок хотел есть.