Сломанный видит сломанных. Разве не так говорится?

После мессы она сидела на ступенях собора, отщипывая лепестки от красной розы и пуская их по ветру. Над нами сияло солнце, но я чувствовал только темноту. Наверное, именно это имели в виду люди, когда говорили «тень смерти».

Она наблюдала за тем, как отлетает один лепесток, затем подхватывала следующий и пускала его по воздуху. Ее светлые волосы длинными локонами свисали до плеч, а безупречная кожа под глазами была испачкана черными пятнами от растекшейся туши.

Мой взгляд остановился на ее ярко-розовом платье, и я улыбнулся. Она отказалась надеть черное на похороны собственной матери. Лирика Мэтьюз ненавидела правила. Мы жили в мире правильного этикета и изысканного поведения в обществе, а она бросала вызов ожиданиям. Мне это нравилось в ней.

Ее отец надел свой лучший костюм, как и все остальные мужчины здесь. На мне были джинсы и поло, потому что я тоже не поддавался ожиданиям. В этом мы были похожи, Лирика и я.

Она заметила, что я смотрю на нее, и встала.

Я огляделся вокруг и через плечо поискал сестру, но ее нигде не было. Нас окружали небольшие группы людей, потерянных в своих собственных разговорах. Они не имели значения. Никто не имел значения, кроме грустной, красивой девушки передо мной.

Лирика приблизилась медленными, обдуманными шагами, пока мы не оказались лицом к лицу. Она смотрела на меня глазами, полными слез, а потом взяла мою руку и переплела свои пальцы с моими.

Святое дерьмо. Ее нежное прикосновение вызвало небывалый выброс адреналина. А этот взгляд... Да пошел я. Я не мог выдержать этот взгляд.

— Чувствую, что мне нужно бежать. Не знаю куда. Просто... подальше. — Она посмотрела вниз на наши руки, соединенные вместе, потом снова на меня. — Если я побегу, ты побежишь со мной? — спросила она голосом более низким, чем я привык слышать с ее губ.

— Да. — Я сглотнул. — Я бы побежал с тобой.

Глава 1

Линкольн

19 лет

Искушение:

сущ. Желание сделать что-то, особенно что-то неправильное или неразумное.

Наркотики были искушением. Я начал курить траву, когда мне было шестнадцать лет. В наши дни, если под рукой оказывался «Перкоцет», я выпивал таблетку-другую. Все, что угодно, чтобы вырваться из темноты собственного разума. Что угодно, лишь бы заглушить голоса, говорящие мне, что я не стою и гроша.

Моя первая татуировка была искушением. Она началась как акт бунта против моего чистоплотного отца — верный способ заставить его перестать тыкать мне в лицо карточкой — следуй за мной по политическим стопам. Сенаторы и конгрессмены не расписывали свою кожу в искусстве. Я не останавливался, пока не покрылся чернилами от плеч до кончиков пальцев.

Лирика Мэтьюс была искушением. С того самого дня, когда она вложила свою руку в мою и предложила мне бежать. Это было почти год назад, но каждый раз, когда смотрел на нее, я все еще чувствовал прикосновение ее руки, ощущение ее кожи к моей, всепоглощающую потребность взять ее и убежать.

Сейчас она стояла на нашей кухне посреди ночи. В доме было тихо и темно, только лунный свет пробивался сквозь окна.

Почему она не спала?

Обычно я был единственным, кто бродил по дому ночью.

Ее крошечные пижамные шорты едва прикрывали ту восхитительную складку, где ее задница сходилась с бедрами. Блядь. Это была такая вещь, которая заставляла парня хотеть наклонить девушку и провести головкой своего члена по этой гребаной складке. Прямо перед тем, как он введет его между ее ягодицами.

Она открыла холодильник, совершенно не обращая внимания на меня, прислонившегося к кухонному острову позади нее.

Господи. Почему я так смотрел на нее? Что, блядь, со мной было не так?

Соблазн. Вот почему.

Я. Не. Мог. Блять. Остановиться. Смотреть на нее.

Хотя я знал, что это неправильно. Она была лучшей подругой моей младшей сестры — вздорная шестнадцатилетняя девушка, которая проводила больше времени в нашем доме, чем в своем собственном. Откровенная, свободолюбивая, сломленная девчонка, чья мать умерла, а отца никогда не было дома. То, чего я не должен был хотеть, но не мог перестать думать об этом.

Может быть, именно поэтому. В моих венах текла кровь бунтаря. Я не должен был хотеть ее, и это только заставляло меня хотеть ее еще больше.