– Пойдем в мою комнату, – прошептала Лёля, когда их ощущения от поцелуев и объятий обострились настолько, что требовали выхода на новый уровень. И влюбленные знали – есть лишь один способ унять эту жажду прикосновений. Они отправились в маленькое пространство, где уже через несколько минут слились в единый организм, который жарко и часто дышал, методично поскрипывая пружинками кровати.

Им никто и ничто не помешало всё это время наслаждаться друг другом столько, сколько им того хотелось. Оба они были ненасытны в своих желаниях и совершенно не стеснялись этого, поскольку знали: предстоящее расставание может продлиться очень долго, а может, если так случится вдруг, не закончиться никогда. Лёля уходит на фронт, и хотя девушек там стараются беречь, но это же война. Там убивают вне зависимости от пола и возраста. Случайная пуля, шальной осколок, и вот уже нет человека. Тёма знал об этом из рассказов раненых, с которыми ему теперь много приходится общаться в госпитале во время практики. Потому он дарил Лёле всю ту нежность, страсть, желание, на которые только был способен.

Когда они, утомленные и счастливые, лежали, переводя дыхание, и смотрели в потолок, переплетя пальцы рук, Тёма спросил:

– Когда ты уходишь на фронт?

– На фронт – не знаю, а на казарменное положение нас переводят завтра утром.

– Мы с тобой… ещё увидимся?

– Конечно, – уверенно ответила Лёля. – Нас ещё будут дальше готовить, а потом уже решат, куда отправить.

– У меня к тебе одна просьба, – очень тихо сказал Артём, повернувшись к девушке. – Только обещай, что ты её выполнишь, несмотря ни на что.

– Хитренький какой, – улыбнулась Лёля. – Сейчас попросишь тебе малыша родить и не уходить никуда. Стой… – Глаза её стали напуганными. – А ты мне ребеночка не сделал прямо сейчас? Ну так, совершенно случайно?

– Нет, я же медик, – улыбнулся Тёма в ответ. – И прекрасно знаю, что можно делать с женским организмом, а чего не стоит, если девушка сама не хочет.

– Так что за просьба?

– Вернись, пожалуйста, живой.

– Тёмочка, хороший мой, родной… – Лёля поцеловала его в щеку и висок – куда дотянулась. – Как же я могу тебе это обещать? Мой папа тоже верил, что вернется, а видишь, как с ним всё получилось.

– Тогда обещай, что будешь стараться. Очень сильно стараться. Выжить. Вернуться. Ко мне, – сказал Артём.

– Обещаю.

И они снова принялись нежиться, постепенно повышая градус своих прикосновений, пока в который раз уже не достигли пика наслаждения. Когда же они остановились, совершенно обессиленные, на улице было уже совсем темно.

– Скоро мама и Валя вернутся, да и Вовку пора кормить, – сказала Лёля, спешно вставая с постели и одеваясь. Она привычным движением хотела собрать сзади волосы в хвост, но руки ухватились на пустоту. – Ой… – растерянно сказала она. – Волос-то и нету. – Рассмеялась тихонько.

– Ничего, новые вырастут, лучше прежних, – сказал Тёма.

Они оделись, вышли в большую комнату. Лёля включила керогаз, поставила чайник. Вскоре он запыхтел, и она подогрела в чугунке кашу для Володи. Пошла к нему в комнату, разбудила и отнесла к столу. Усадила себе на колени и принялась кормить. Мальчик был сонный, кушал вяло, больше мордашкой крутил в стороны, стараясь отвернуться от ложки. Даже похныкал немного, но Лёля грозно сдвинула брови:

– Ты мальчик? Да? Значит, будущий воин. А раз так, должен быть сильный! Кто нас в старости с дядей Артёмом защищать станет, а? Жуй быстро!

И Вовка, с удивлением посмотрев на Тёму, принялся кушать. Сам же парень с тихой радостью смотрел, как его девушка кормит племянника, и думал о том, что вот так же она когда-нибудь станет кормить их собственных малышей. «Только бы выжила!» – прозвучало в его душе заклинанием.

***

Лёлю перевели на казарменное положение, и в доме Дандуковых стало совсем тихо и грустно. Целыми днями теперь оставались внутри лишь Маняша с Володей, который, лишившись единственного соратника по своим детским забавам, теперь был притихший. Сосредоточенно возился на полу с игрушками, – это были выкрашенные в разные цвета деревянные кубики, пирамидки и несколько лошадок, вырезанных из мягкой сосны.

Мальчик очень любил с ними играть прежде всего потому, что их можно было беспрепятственно грызть. У него росли молочные зубки, на которые попадалось многое. Потому бабушка старалась убирать всё опасное подальше, но разве от этого маленького полозуки, как она ласково его называла, что-то возможно скрыть? Хотя Володя уже и почти научился ходить, и теперь осторожно перемещался по дому, держась за что-нибудь и аккуратно переставляя крошечные ножки.

Маняша смотрела на него и радовалась и грустила одновременно. Счастье было заключено в этом маленьком тельце. Оно – продолжение их семьи, будущая надежда и опора, а ведь каждый день гибнут тысячи. Печаль была в напоминании: Володя был очень похож на своего отца, Константина, которого никогда не видел и уже не увидит. Только на фотографиях. Они там, у Вали в комоде, завернуты в особенную, алую тряпочку. Когда мальчик вырастет, он увидит, каким красивым был его отец.

И все-таки, хотя Володя скрашивал домашнее одиночество бабушки, в доме Дандуковых теперь царила грустная тишина. Маняша целый день строчила на швейной машинке, Валя пропадала в институте и детском саду. Больше никто не врывался свежим ветром, с румяными щеками и не кричал задорно с порога: «Привет честной компании!» Так Лёля делала очень часто, и все начинали улыбаться: заводила вернулась. Сразу становилось как-то живее, ярче, веселее.

Но теперь уже было не до веселья. Лёля была на службе, и всё шло к тому, что её тоже скоро отправят на фронт. Обстановка там становилась всё тяжелее. 4 июля сообщили, что наши войска после 250 дней оставили Севастополь. Через два дня прозвучала новость о боях западнее Воронежа. 23 июля сказали «В течение 22 июля наши войска вели бои в районе Воронежа, а также в районах Цымлянская, Новочеркасск». Значит, огненный вал неумолимо двигается на восток, в сторону Сталинграда и Астрахани.