— Да такой, знаешь, красивый и достаточно длинный, наверное.

— Ну-ка, выдвори его, — предложил Дементьев, протягивая мне охотничий нож.

Делать было нечего. Я взял нож, вытащил злополучный гвоздь и протянул его капитану.

— И правда красивый, — засмеялся он.

— Интересно, где это ты сумел его поймать?

— Это не я. Здесь в лесу таких гвоздей быть не может. Это, скорее всего, Михаил Потапыч где-нибудь подцепил.

— Какой Михаил Потапыч?

— Старшина Дунаев. Это его сапоги. Я на охоту одолжил.

«Слава аллаху, вроде пронесло», — подумал я и спросил:

— А почему Михаил Потапыч? Он же Иван Петрович, по-моему.

— А его все так кличут за походку. Переваливается-то он, как медведь...

Но я уже плохо слушал капитана. Теперь я понял эту разницу в следах, которая беспокоила меня там, на тропинке. Действительно, человек, «наследивший» на территории технической зоны, ставил ступни ног носками несколько внутрь, Дементьев же ходил широким шагом. «Значит, Дунаев», — подумал я, испытывая приятное чувство облегчения, и уже не особенно заботясь о логике, спросил:

— А фотоаппарат тоже у него позаимствовал? Что-то я раньше не видел его у тебя.

— Фотоаппарат? Фотоаппарат мой. На прошлой неделе купил во Львове, на рынке. И ты будешь первым, кого я запечатлел на фоне великолепной природы в такое прекрасное утро, — он широко развел руки.

Не в силах больше сдерживаться, я шумно, облегченно вздохнул. Значит, не он. Мне хотелось обнять Дементьева. Но Дунаев? Нет, тоже не может быть. Наш бывший солдат, остался на сверхсрочную и вдруг...

— Ну ты, неугомонная душа, будешь сегодня отдыхать? — прервал мои размышления Дементьев

— Обязательно. Обязательно буду, многоуважаемый Константин Николаевич, — заверил я, ложась на плащ-накидку.

Я тут же уснул. Капитану потом пришлось изрядно повозиться, чтобы разбудить меня на вечернюю зорьку.

— Ну, Олег, и здоров же ты поспать, — с улыбкой заметил он, когда я наконец поднялся на ноги...

На другой день утром на командирском «газике» я поехал к месту вчерашней охоты. Начал накрапывать небольшой дождик, а с запада надвигалась тяжелая темная туча. Ливень мог испортить мне все дело, поэтому я спешил и выжимал из машины все, на что она была способна и сколько позволяла дорога.

Следы не успело размыть, и я, не откладывая, принялся за работу. Сделав с отпечатков сапог два четких гипсовых слепка и дав им затвердеть, я завернул их в газету и тронулся в обратный путь.

Вглядываясь сквозь исхлестанное дождем ветровое стекло в размокшую дорогу, я вспомнил осень, такую же погоду и первые свои безуспешные попытки найти подходы к неизвестному, спокойно и дерзко действовавшему у нас в «зоне». Дунаев ли это? А если да, то когда же и кто его завербовал?

Эти вопросы, естественно, повлекли за собой следующий: Кто его проглядел? Здесь было все ясно. Конечно, я. Но как? Надо будет еще раз хоть под микроскопом просмотреть его личное дело. Опять же сапоги. Про каблук с каким-то шипом я вспомнил лишь зимой, увидев снимок антенны. В это время резиновых сапог уже никто не носил. Не ходить же в самом деле по домам военнослужащих и шариться в чуланах и кладовках, где свалены ненужные вещи. Так-то оно так, а все же осенью-то можно было установить, кто наследил в «зоне», если бы я так легко не принял слов командира части о сварщиках.

Да что теперь говорить! Говорить будет подполковник, когда я ему доложу о «результатах» охоты, и вряд ли он скажет приятные вещи. К тому же неизвестно еще, как он отнесется к самим этим результатам.

Во-первых, Дунаев и в тот раз мог одолжить свои сапоги кому-нибудь. А во-вторых, сравнить-то слепки не с чем. Тех следов, как говорится, и след простыл, — я горько улыбнулся такому сопоставлению. Невеселый получился каламбур. Да, силы юридического доказательства мои гипсовые чурбаки не имеют и могут служить разве что наглядным уроком на будущее.

Поставив машину в гараж, я попросил у начальника штаба несколько личных дел и среди них дело старшины Дунаева. Запершись в кабинете, я с нетерпением раскрыл тоненькую папку. Со стандартной фотографии с уголком на меня смотрело широкое, простоватое лицо, может быть, слегка угрюмое. Глаза нацелены прямо в объектив и, как мне показалось, чуть более равнодушно и независимо, чем полагалось бы. Впрочем, кто и когда устанавливал правила поведения людей перед фотоаппаратом?

С другой стороны, веселый и услужливый в повседневной жизни, старшина Дунаев на снимке выглядел несколько старше своих лет, указанных в документах. Я еще раз посмотрел на дату его рождения, потом снова на фотографию. Да, здесь ему можно дать лет на пять-шесть больше. «Ну, конечно, — теперь тебе все кажется важным и подозрительным, — оборвал я свои «логические» построения, — а вот где ты был раньше? Почему до сих пор не замечал этого? Потому что ни в чем его не подозревал, — честно признался я сам себе. — Значит, не надо и сейчас торопиться. Подозрения — плохой советчик».

Что-то смутное, неуловимое не понравилось мне и в двух автобиографиях старшины. Я их знал почти наизусть, но никогда еще у меня не возникало такого чувства неудовлетворенности и тревоги. Так ничего и не решив, я снял копии с автобиографий и утром следующего дня выехал во Львов.

Когда я вошел в кабинет Титова, тот, не переставая говорить по телефону, поприветствовал меня кивком головы и махнул рукой: садись, мол. Я присел на стул и прислушался к односложным репликам подполковника: насколько можно было понять, какие-то городские дела, явно не по нашему ведомству.