— Вы говорите о ком-то конкретном?

— Я говорю, что согласен с вами. Теперь скажите-ка мне…

— Что именно?

— Не будет ли неуместным просить пациентов тратить последние секунды жизни на рассказ о том, что они видят по ту сторону. Ужас как противно. Кофе! — кричит он через плечо и снова уточняет тем же тоном: — Вы точно не хотите кофе?

— Нет, спасибо.

— Вы, наверное, ждете, что я скажу вам: наука — прежде всего. Мол, за этим экспериментом стоит высокая цель, оправдывающая все, что мы делаем. Но, знаете, это не так. Нет у нас такой цели, которая гарантировала бы нам душевное спокойствие. Мы хотим знать, что ждет человека после смерти? Ну так давайте узнаем, потому что есть средства для этого и потому что мы — первые, кому пришло в голову, как это сделать. Если результат нашей работы поможет человеку стать человечнее — великолепно.

Входит медсестра с кофе. Ледесма улыбается ей. Он устраивается поудобнее в кресле, сплетает пальцы и в упор смотрит на меня.

— Если вам это интересно, Кинтана, добро пожаловать. Если хотите уйти — будьте любезны. Но вы отличный специалист. Хотите еще что-то обсудить?

— Пожалуй, что…

— Ну и замечательно, — он хлопает в ладоши. — Я рассказывал вам когда-нибудь о своих бабушке и дедушке? Очень милые люди. Пожившие свое, сейчас они, конечно, уже умерли. У них был огромный дом в сельской местности со всеми этими традиционными аргентинскими штучками. Я проводил там все лето. Вы скажете, какая тоска. Но ничего подобного. У них были морские свинки и коллекция фарфоровых фигурок, которые мне запрещалось трогать. Так вот, для чего я это рассказываю, я разбил одну из этих фигурок. И весь день прятался в лесу, страшась наказания, но потом замерз, у меня начался жар, и мне пришлось вернуться домой. Моя бабушка влепила мне затрещину, всего одну, но зато какую, и вызвала доктора. Служанки уложили меня на огромную семейную кровать и накрыли простыней, покрывалом, пледом и манильской шалью, придавшей всему этому нагромождению некоторую кокетливость. Лежа под этой грудой, я чувствовал концентрированный запах моих бабушки и дедушки. Запах старого тела. Жар прошел, но от запаха я не мог отделаться очень долго, лет до двенадцати-тринадцати, до своей первой эякуляции. Славные ощущения, не так ли? Вы помните свой первый раз? Я тогда, как завороженный, поднес свою руку к лицу. Увидел собственное семя, понюхал его и вдруг понял, Кинтана, что именно этим пропахла та кровать.

Тут Ледесму прерывают. В кабинет входит мистер Алломби в своей неподражаемой шляпе и приветствует нас. Рассказ остается неоконченным.

— Вы точно с неба свалились! — приветствует его Ледесма. — Как идут дела?

— Машина готова, — отвечает мистер Алломби и смотрит на меня. — Вы… хочете ли вы идти со мной?

— Он хочет, чтобы вы вместе с нами посмотрели машину, — говорит Ледесма. — Нам важно ваше мнение, Кинтана.

— Благодарю вас, — кивает мистер Алломби.

— А как же ваши бабушка с дедушкой? Чем все закончилось?

— Мораль здесь, пожалуй, следующая… Что-то про достоинство, я полагаю. Надо еще подумать. Потому что это были достойные люди, Кинтана, если не думать о запахе, конечно.

Машина представляет собой большой куб из полированного красного дерева. Верхняя крышка состоит из двух открывающихся половинок с большим круглым отверстием посередине. Человек входит в куб через дверцу сбоку, садится, и две половинки крышки бережно охватывают его шею. Мистер Алломби, который находится на месте пациента, говорит, что дышится ему совершенно нормально.

Он выходит, открывает крышку и показывает мне механизм внутри. Виднеется очень острое лезвие, выстреливающее в горизонтальном направлении с силой и скоростью выпущенного из баллисты снаряда. Есть и система вентиляции, которая приводит в действие голосовые связки, чтобы голова могла говорить. Внизу находится потайной люк, через который тело сбрасывается в подвал. Мистер Алломби указывает на точность работы механизма: между отрубанием головы и сбросом тела проходит всего полсекунды, вентиляция работает девять секунд, столько же, сколько живет голова. Зачем я здесь? Ему действительно важно мое мнение на этот счет?

Нет, он хочет поговорить со мной о Менендес. Более того, уже говорит со мной о ней, пока я пытаюсь понять, как он так быстро сменил тему.

— Вы знаете мою правду, сеньор Кинтана.

— Какую правду? — уточняю я.

— Что я люблю ее.

— Об этом никто не узнает. Не переживайте.

— Я хочу, вы помогли мне с ней.

— Рассчитывайте на меня. Не торопитесь, не ведите себя как аргентинец.

Он показывает мне ладони. Они влажные от пота.

— Видите? Я нервничаю, когда говоря о Менендес. Вы…

Я беру его за руки и достаю платок.

— Успокойтесь, — останавливаю я его. — Позвольте, вытру вам руки.

Я собираюсь рассказывать тебе о том, о чем ты и не предполагаешь услышать. Буду нежен. И суров, когда придется надевать штаны. А ты станешь стягивать их с меня, как делаешь это с пациентами. Во время работы и после нее. Раз в неделю я буду водить тебя в ресторан. И в оперу. Когда ты останешься одна, я примусь кусать тебя за задницу. И подарю тебе горжетку, чтобы ты прикрыла свою шею и показывала ее только мне.

На двери написано «Старшая медсестра». Я стучу, и дверь открывается. Внутри темно. Может, она спит?

Не входить? Войти со словами «можно?». Просунуть голову? Сделать шаг, зажечь свет и на всякий случай остановиться у двери?

Нет, не так. Вопрос в том, войти ли скромно или дерзко? Остаться снаружи означает провал. Поступить скромно — значит вызвать к себе больше доверия. Идти напролом куда рискованнее. Нужно ли мне завоевывать ее доверие?

Надо менять примата. На Кинтану-самца, Кинтану, не знающего сомнений.