— Не пойму, при чем же тут горшки, — сказал Борис.

— А при том. Наделали горшков — и приказ: без горшка на мотоцикле ни-ни… А голове, конечно, все равно, как разбиваться — в горшке или без горшка, если к тому же хороший удар.

Фаринов даже не улыбнулся. А Борис хохотал. Ну и горазд его дружок на выдумки, закрутит — до понедельника не растрясешь. Легко с таким веселым, находчивым человеком. Борис поглядывал на Зою, как бы приглашая и ее посмеяться, оценить остроумие и общительность своего приятеля.

Они посидели еще немного, Фаринов выкурил сигарету и, сославшись на дела, распрощался.

Двухэтажный кирпичный дом на окраине города. Комната на первом этаже с окнами во двор. Зоя подошла к двери и нажала на ручку. Неуклюжая, расхлябанная и начищенная, как самовар, эта медная ручка всегда раздражала ее. Но поменять ручку не хотелось. Будет же у них когда-нибудь новая квартира…

В коридор из кухни вползал пар, слышался плеск воды.

— Стирать будем сегодня, Зоя, — сказала мать, опрокидывая в корыто ведро.

Зоя надела клеенчатый передник поверх халата и и вместе с матерью подхватила цинковый в белых залысинах бак с бельем, поставила его на плиту. Пар стелился по серой штукатурке стен и потолка, курился в открытое окно.

— Ну и жара, — вздохнула Зойка, с раздражением оглядывая развешанные по стенам кухни тазы и ведра жильцов. Всякий раз, когда она приезжала домой, у нее поднималось раздражение: от коридора, пропитанного затхлой плесенью скарба, сложенного возле дверей, от неуютной кухни, от покосившихся окон — в памяти еще стояли белые салоны аэровокзалов с модной мебелью. Однако чувство родного дома было в ней очень сильным, и потому раздражение улетучивалось и все окружающее, покосившееся, неуютное вызывало только грусть.

— Тебе не обязательно здесь вертеться, — сказала мать. — Будешь подносить мне воду, поможешь прополоскать.

— Вот еще! — возразила Зойка. — Не придумывай. Дай-ка мне стиральную доску.

И началась у них работа. Кипела, булькала в баке вода, выбивал горячий пар, поднимая крышку. Зойка, склонившись над корытом, терла о доску белье, то и дело ополаскивая его в мыльной пене, потом брала ведра и бежала на колонку за водой. Пока на плите доходил бак, они ополаскивали белье в корыте и отжимали, подсинивали в огромном тазу простыни и наволочки и складывали в другом тазу.

— Молодец ты у меня, — сказала мать, когда они закончили первую порцию белья и в ожидании, пока снова закипит бак, уселись на лавку. — Споро работаешь. Молодец.

Зойка ничего не ответила. Лицо ее, разгоряченное, в капельках пота, было спокойно, она сидела, чуть повернувшись к окну, как бы подставив щеки легкому ветерку, долетавшему оттуда: раздражение, которое она испытала утром, войдя в кухню, окончательно испарилось. Гостиницы гостиницами, а дом остается домом. Хотя отвыкаешь от той кухни, отвыкаешь и снова привыкаешь. А если с месяц не видеть этого потолка? Привыкать придется труднее и дольше. И все равно это ее дом, и ей здесь хорошо.

— Люди стиральные машины покупают, — вздохнула мать. — Только, говорят, от той стирки белье, которое потоньше, портится.

— Ерунда, мама, — ответила Зойка. — Кто это говорит? Стиральная машина — хорошо, да для нас дорого.

— Ну, уж как-нибудь сэкономила бы, наскребла, шитвы бы взяла, — ответила обиженным тоном Пела-гея Ивановна, задетая словом «дорого». — Другое дело, будет ли толк, коль люди говорят. Да у нас и белья-то не сильно много…

Пелагея Ивановна встала и пошевелила в баке скалкой, прибавила и снова убавила в плите газ. И бросила быстрый взгляд на Зойку, довольная, что та перестала хмуриться. А ведь как часто, не зная истинных причин плохого настроения дочери, она бог знает что накручивала. Ей, как всякой матери, собственная жизнь казалась и более основательной, и более прочной. Привычней, ближе выглядело то, что она делала в своей жизни, та же, к примеру, работа на фабрике, да на ней, почитай, все бабы с их улицы работали; потом взять ателье, сколько девчонок там сейчас, и специальность как специальность — все понятно. А тут, господи боже мой, на самолете, и ночует среди чужих людей, разве не заболит у матери сердце. Говорит: «бортпроводница». А ей все равно не понять. Проводник в поезде — это понятно, а что такое бортпроводница — это не понять. И как же хорошо бывает, когда они вместе делают какую-нибудь работу — убирают ли в комнате или стиркой занимаются. Как хорошо ей смотреть, что Зойка ничему не разучилась и так ловко выполняет всякую работу. Сразу дочь становится ближе и на сердце спокойнее. Пелагея Ивановна обрадовалась, когда узнала, что Зойка заметила, проезжая по Московской улице (есть у них такая в городе), недавно выкрашенный дом и новые светильники-фонари на трамвайной остановке. И трамваи новые заметила. Правда, очень красивые трамваи, со стеклянными дверями. И даже вывеску на их ателье увидала — по новой моде сделали, сверху вниз теперь надо читать, и хоть, ночью, хоть днем — все равно увидишь. Вот ведь молодец какая у нее дочь — все разглядела.

Сама же Зойка вдруг подумала, что если ей иногда портят настроение закопченные стены кухни с развешанными на них позеленевшими от старости, залатанными тазами и корытами, то ведь мать всю жизнь тут прожила, в этих стенах, и колонка, куда надо ходить за водой, через два дома, и коридор холодный, — она поглядела пристально в лицо матери, на серый локон, выбившийся из-под старенькой ситцевой косынки, в глаза, окруженные мелкой сеточкой морщин, сердце у нее дрогнуло, и ей захотелось обнять, приласкать мать, сделать для нее что-то очень хорошее, сделать немедленно, сейчас же.

— Мама, — сказала она тихо, и глаза ее торжественно заблестели. — Мама, вот скажи, что бы тебе хотелось сейчас иметь, ну, я говорю не о мелочах, а о большом, скажи, какое у тебя самое-самое большое желание?

Пелагея Ивановна внимательно посмотрела на дочь и улыбнулась:

— Самое большое желание у меня, чтобы тебе было хорошо, чтобы жизнь твоя по-ладному сложилась, чтобы счастье у тебя было.

— Ну, мама, — замахала Зойка руками. — Я это знаю, все матери так говорят. А вот что ты хочешь лично, чтобы для тебя?