— Пойдемте посмотрим в соседнем салоне, — сказала она вежливо, но суховато и, когда они вошли в салон, показала на место в третьем ряду. — Здесь свободно, если подойдет, занимайте.

Нет сомнения, что на поэта Зоя произвела впечатление, и он уже подумывал, не сложить ли стихи про стюардессу, и про себя представлял, как будут удивлены критики и сколько слов будет сказано о его изобразительной широте.

— Я бы не стал тревожить, — проговорил он как можно серьезнее. — Но мне завтра работать — прямо с утра за поэму.

Поэту явно хотелось поболтать с девушкой, но Зоя не позволила развиваться в нем этому желанию.

«Как странно, — думала она спустя минуту, — он сказал «работать». Писать стихи — он называет работой». В наивной Зойкиной душе никак не умещалось, что человек, пустивший в мир строки «И невозможное возможно…», просто, оказывается, работал. Что-то в душе у Зои восставало против этого слова, хотя вроде и хорошее слово и обидного тут ничего нет, разве она сама не работает, а люди вокруг не работают, но вот же — не хочется, чтобы поэт называл этим словом то, что он делает.

Зоя зашла в кухонный отсек, где Татьяна уже колдовала около продуктовых контейнеров.

— Что это за тип? — полюбопытствовала она, кивнув в сторону салона.

— Поэт.

— Поэт! — Татьяна вскинула голову. — Чего он хотел?

— Место поменял. Голова, говорит, разболелась от моторов.

— Скажи, какие нежности, — протянула Татьяна и залилась звонким смехом.

— Да, представь себе, — поддержала ее Зойка.

— В прошлом году один пучеглазый дядечка, — продолжала Татьяна, — тоже просил поменять место, а потом телефончик служебный, разрешеньице на дружескую встречу.

— Ну, не думаю, чтобы этот… — сухо процедила Зойка.

— Ах, брось! — устало отмахнулась Татьяна. — Хотя правда. Тебе сейчас не до него.

Зоя вспыхнула.

— Не скрытничай, не скрытничай! Отлично знаешь, о чем я говорю. Ты лучше посмотри на свою блузку.

— В чем дело?

Но тут шторка в кухонный отсек открылась и снова появился поэт. Он поглядел печальными глазами сначала на Зою, потом на Татьяну.

— Ради бога, простите, — сказал он. — Стакан минеральной воды, можно стакан минеральной воды?

— Одну минуту, — сказала Татьяна с любезной улыбкой и потянулась в шкаф за бутылкой. — Зоечка, подай, пожалуйста, стакан.

— А у вас здесь уютно, — улыбнулся поэт. — Так сказать, рабочий уголок?

— Пожалуйста, пейте, — сказала Татьяна.

— Спасибо. Прекрасное, замечательное обслуживание.

— Об этом вы можете написать. — Татьяна обворожительно улыбнулась. — В книге предложений и замечаний в аэропорту.

— Я обязательно напишу, напишу, — проговорил он со значением и опять посмотрел на Зою. Зоя слегка покраснела под упорным взглядом маленьких серых глаз и отвернулась.

Через пять минут поэт сидел на своем месте в кресле, а в кухонном отсеке слышался смех.

— Ну, я же угадала, ты слышишь, — говорила Татьяна сквозь смех.

Пробив облака, самолет шел в сплошной синеве. Сверкало на солнце рафинадным блеском крыло, сверкала тускло внизу земля, по которой непрерывно ползали какие-то серые тени.

Там, на земле, Зою ждал Борис.

Белые облака, одно над самой землей, другое чуть выше, третье еще выше — целая цепь облаков, и Зоя ступает по ним, и счастье и предчувствие чего-то еще так захватили ее, что она забыла об окружающем.

Она вышла в салон и по-хозяйски оглядела пассажиров. Черноволосая девушка с припухшими глазами и отвислой губой, не стесняясь соседей, подкрашивала ресницы. Куда и зачем едет эта накрашенная обезьянка, чем набит ее модный портфель? Ответить на эти вопросы было невозможно, да и нельзя сказать, чтобы Зойку это особенно занимало. Она прошла в кабину пилотов, на секунду прищурив глаза от строгого блеска приборов, кнопок, стрелок и рычагов.

— Скоро подлетаем? — спросила она.

— Скоро, скоро, — ответил второй пилот, продолжая смотреть на приборы.

— Вам чего-нибудь принести — воды, бутербродов?

— Спасибо, Зоечка. Как в салонах?

— В салонах нормально.

— Где Татьяна? — спросил второй пилот, отрываясь от приборов, и подмигнул Зое: — Скоро посадка.

Скоро посадка. В Москве ее ждет Борис…

…Самолет стоял на краю бетонного поля. Пассажиры медленно сходили по трапу, у нижней ступеньки которого стояла Зоя.

— Спасибо, девушка! — говорили футболисты. — Приходите на стадион.

— «Я помню чудное мгновенье», — продекламировал поэт и, задержавшись около Зои, грустно спросил: — Как же мне теперь быть?