На ступеньках сидела и плакала незнакомка с большими серыми глазами. Черная тушь размазалась по лицу, слезы текли по впалым щекам, оставляя грязные дорожки, но маленькая кисть крепко сжимала маленький перочинный ножик, чье наточенное лезвие грозно смотрело в мою сторону. Я остановился в метре от неё, она легко встала, подняв нож на уровень груди.

— Ты кто? — очень тихо спросил я.

Девушка зажмурилась и попыталась ткнуть меня ножиком. Естественно, длины ее руки не хватило, но давать ей шанс повторить эту глупость не стоило, поэтому я достал красные корочки и задрав полу куртки, показал кобуру пистолета.

— Это мои деньги! — прошептала девушка: — Они мои.

— Убери нож, пока ничего плохого не случилось.

Девушка задумалась на пару секунд, потом все-таки принял решение — узкая, хрупкая даже на вид стальная пластинка с щелчком исчезла в серой пластиковой рукояти перочинного ножа. Ножа я не боялся, какой-то маникюрный, вероятнее всего он бы сломался при попытке ударить меня, но рисковать не стоило. Я взял девчонку за плечо, легко преодолев её сопротивление, и потащил её вниз — оставлять её наедине своими деньгами я не собирался. Коробка из-под торта всё так и лежала на пыльном бетонном полу, я сунул ее недоумевающей девушке и, все также, молча, как буксир, потащил её вверх. На восьмом этаже я раскрыл коробку и стал аккуратно перекладывать пачки денег из красного бокса. Переложив деньги я вернул все в первоначальное положение, аккуратно вдавив стеклышко на место, и приняв коробку в свои надежные руки, стал подталкивать все еще молчащую девушку вниз. На площадке второго этажа я остановил ее и зашептал в ухо:

— Теперь очень тихо. Я отвлекаю билетёра, а ты проходишь мимо и ждёшь меня на улице. Кивни, если все поняла?

Дождавшись утвердительного кивка, особо не скрываясь, я шагнул на лестницу.

— Ну как ночные сеансы, народ идет? — я заговорщики подмигнул продавцу билетов.

— Народ идёт, поменьше конечно, чем днём, но идет. Все равно ночью в центре податься не куда. — кинув взгляд на коробку с тортом, ответил билетер: а у нас репертуар хороший. За черным занавесом кто-то когото громко убивал.

— Ну вы молодцы, внедряете в умы народа новые формы досуга — я, прижав коробку к боку, боясь, чтобы она не выпала из рук, засыпов все пространство разноцветными бумажками, стал теснит билетера к служебному столу: — Слушай, брат, я ты веревочкой или толстой ниткой не богат? А то ваши начальники тортиком угостили, веревочку, перевязать, не нашли. А до отдела добираться долго, боюсь уронить.

— Нитки есть, посмотри, подойдут? — парень нырнул головой в ящик стола, когда за его спиной, как бесплотная тень, скользнула в входной двери худая девица.

— Да мне хоть какие, лишь бы до отдела довести. — я стал осторожно обвязывать картонку ниткой, закончив все кокетливым бантиком: — Вот спасибо, вот выручил. Давай, спокойной тебе ночи, пока.

Девушка стояла метрах в двадцати от входа, по ее напряженной позе было видно, что она раздумывает, что ей делать — бежать или еще раз попытаться выманить у меня такие близкие деньги. Я, не обращаю на нее внимания, повернул в противоположную сторону, где под ярким фонарем стояла моя машина. Коробку из-под торта я сунул на пол за своим сидением. Завелся двигатель, с щелчками заработало реле «поворотника». В этот миг пассажирская дверь распахнулась, и тощая задница запыхавшейся девчонки плюхнулась рядом со мной.

— Куда мы едем?

— Я на службу, а ты не знаю.

Когда моя «газонокосилка» лихо зарулила к крыльцу с табличкой, золотыми буквами на красном фоне, «Дорожный РОВД Города», моя спутница в испуге съёжилась на своем сидении, но, собравшись с духом, держась за мной, зашла в здание милиции.

— Иди по коридору до конца. — махнул я рукой в сторону своего кабинета: — я сейчас подойду.

— Привет, для меня что-нибудь есть? — в дежурке было непривычно тихо, в камере торчали головы о чем-то беседующих БОМЖей, во второй кто-то спал, скорчившись на узкой лавке.

— Не, пока нет — дежурный оторвал голову от одного из бесчисленных журналов учета всего подряд: — Ты кого там приволок? Не потерпевшую, надеюсь?

— Нет, максимум свидетель, и то не факт. Ладно, я у себя.

— Чай будешь? Печенье есть. — я покопался в общественных запасах, хранящихся за шторкой, на широком, много раз крашенным белой краской, подоконнике.

Девушка, чье лицо в свете тусклой лампочки, казалось серым, отрицательно замотала головой.

— Я тебе все-таки налью, не хочешь — не пей.

Через пару минут мы молча пили крепкий чай — в магазинах еще встречался неплохой плиточный, во всяком случае, откровенные сухие ветки, как в грузинском, в нем отсутствовали. Девушка, обжигаясь почти черным напитком, к которому я выдал кусок рафинада, продолжала мелко дрожать — езда в «запорожце» в октябре, с открытыми форточками, так как иначе стекла мгновенно запотевали, удовольствие небольшое.

— Ты кто такая?

— Я Нина, Нина Захарова.

— Работаешь там?

— Да, работаю.